Неточные совпадения
Она быстрым взглядом оглядела с головы до ног его сияющую свежестью и здоровьем фигуру. «Да, он счастлив и доволен! — подумала она, — а
я?… И эта доброта противная,
за которую все так любят его и хвалят;
я ненавижу эту его доброту», подумала она. Рот ее сжался, мускул щеки затрясся на правой стороне бледного, нервного лица.
— Ты помнишь детей, чтоб играть с ними, а
я помню и знаю, что они погибли теперь, — сказала она видимо одну из фраз, которые она
за эти три дня не раз говорила себе.
— Если вы пойдете
за мной,
я позову людей, детей! Пускай все знают, что вы подлец!
Я уезжаю нынче, а вы живите здесь с своею любовницей!
— Ну, хорошо,
я сейчас выйду и распоряжусь. Да послали ли
за свежим молоком?
Когда Облонский спросил у Левина, зачем он собственно приехал, Левин покраснел и рассердился на себя
за то, что покраснел, потому что он не мог ответить ему: «
я приехал сделать предложение твоей свояченице», хотя он приехал только
за этим.
— И
я уверен в себе, когда вы опираетесь на
меня, — сказал он, но тотчас же испугался того, что̀ сказал, и покраснел. И действительно, как только он произнес эти слова, вдруг, как солнце зашло
за тучи, лицо ее утратило всю свою ласковость, и Левин узнал знакомую игру ее лица, означавшую усилие мысли: на гладком лбу ее вспухла морщинка.
—
Я тебе говорю, чтò
я думаю, — сказал Степан Аркадьич улыбаясь. — Но
я тебе больше скажу: моя жена — удивительнейшая женщина…. — Степан Аркадьич вздохнул, вспомнив о своих отношениях с женою, и, помолчав с минуту, продолжал: — У нее есть дар предвидения. Она насквозь видит людей; но этого мало, — она знает, чтò будет, особенно по части браков. Она, например, предсказала, что Шаховская выйдет
за Брентельна. Никто этому верить не хотел, а так вышло. И она — на твоей стороне.
— Извините
меня, графиня, — но
я, право, ничего этого не знаю и ничего не могу вам сказать, — сказал он и оглянулся на входившего вслед
за дамой военного.
— Да, но спириты говорят: теперь мы не знаем, что это
за сила, но сила есть, и вот при каких условиях она действует. А ученые пускай раскроют, в чем состоит эта сила. Нет,
я не вижу, почему это не может быть новая сила, если она….
Кити встала
за столиком и, проходя мимо, встретилась глазами с Левиным. Ей всею душой было жалко его, тем более, что она жалела его в несчастии, которого сама была причиною. «Если можно
меня простить, то простите, — сказал ее взгляд, —
я так счастлива».
Он прикинул воображением места, куда он мог бы ехать. «Клуб? партия безика, шампанское с Игнатовым? Нет, не поеду. Château des fleurs, там найду Облонского, куплеты, cancan. Нет, надоело. Вот именно
за то
я люблю Щербацких, что сам лучше делаюсь. Поеду домой». Он прошел прямо в свой номер у Дюссо, велел подать себе ужинать и потом, раздевшись, только успел положить голову на подушку, заснул крепким и спокойным, как всегда, сном.
— Ну, нет, — сказала графиня, взяв ее
за руку, —
я бы с вами объехала вокруг света и не соскучилась бы. Вы одна из тех милых женщин, с которыми и поговорить и помолчать приятно. А о сыне вашем, пожалуйста, не думайте; нельзя же никогда не разлучаться.
— Долли, милая! — сказала она, —
я не хочу ни говорить тебе
за него, ни утешать; это нельзя. Но, душенька,
мне просто жалко, жалко тебя всею душой!
—
За мной рано, а еще кому-нибудь поздно, — заметила Кити.
Так надо, и жаловаться
мне не на кого и не
за что.
— Кто
я? — еще сердитее повторил голос Николая. Слышно было, как он быстро встал, зацепив
за что-то, и Левин увидал перед собой в дверях столь знакомую и всё-таки поражающую своею дикостью и болезненностью огромную, худую, сутоловатую фигуру брата, с его большими испуганными глазами.
И вдруг всплывала радостная мысль: «через два года буду у
меня в стаде две голландки, сама Пава еще может быть жива, двенадцать молодых Беркутовых дочерей, да подсыпать на казовый конец этих трех — чудо!» Он опять взялся
за книгу.
—
Я не понимаю,
за что, — проговорила Анна, целуя ее и скрывая слезы.
Неужели между
мной и этим офицером-мальчиком существуют и могут существовать какие-нибудь другие отношения, кроме тех, что бывают с каждым знакомым?» Она презрительно усмехнулась и опять взялась
за книгу, но уже решительно не могла понимать того, что читала.
—
Я не знала, что вы едете. Зачем вы едете? — сказала она, опустив руку, которою взялась было
за столбик. И неудержимая радость и оживление сияли на ее лице.
— О, прекрасно! Mariette говорит, что он был мил очень и…
я должен тебя огорчить… не скучал о тебе, не так, как твой муж. Но еще раз merci, мой друг, что подарила
мне день. Наш милый самовар будет в восторге. (Самоваром он называл знаменитую графиню Лидию Ивановну,
за то что она всегда и обо всем волновалась и горячилась.) Она о тебе спрашивала. И знаешь, если
я смею советовать, ты бы съездила к ней нынче. Ведь у ней обо всем болит сердце. Теперь она, кроме всех своих хлопот, занята примирением Облонских.
—
Я начинаю уставать от напрасного ломания копий
за правду и иногда совсем развинчиваюсь.
— Он всё не хочет давать
мне развода! Ну что же
мне делать? (Он был муж ее.)
Я теперь хочу процесс начинать. Как вы
мне посоветуете? Камеровский, смотрите же
за кофеем — ушел; вы видите,
я занята делами!
Я хочу процесс, потому что состояние
мне нужно мое. Вы понимаете ли эту глупость, что
я ему будто бы неверна, с презрением сказала она, — и от этого он хочет пользоваться моим имением.
—
Я враг поездок
за границу. И изволите видеть: если есть начало туберкулезного процесса, чего мы знать не можем, то поездка
за границу не поможет. Необходимо такое средство, которое бы поддерживало питание и не вредило.
— Но в пользу поездки
за границу
я бы выставил перемену привычек, удаление от условий, вызывающих воспоминания. И потом матери хочется, — сказал он.
— Да
я и не говорю… Одно — скажи
мне правду, — проговорила, взяв ее
за руку, Дарья Александровна, — скажи
мне, Левин говорил тебе?..
— А как
я вспоминаю ваши насмешки! — продолжала княгиня Бетси, находившая особенное удовольствие в следовании
за успехом этой страсти. — Куда это все делось! Вы пойманы, мой милый.
— Да что же? У Гримма есть басня: человек без тени, человек лишен тени. И это ему наказанье
за что-то.
Я никогда не мог понять, в чем наказанье. Но женщине должно быть неприятно без тени.
— Вот-вот именно, — поспешно обратилась к нему княгиня Мягкая. — Но дело в том, что Анну
я вам не отдам. Она такая славная, милая. Что же ей делать, если все влюблены в нее и как тени ходят
за ней?
— Дайте
мне чашку чая, — сказала она, останавливаясь
за ее стулом.
— Вы помните, что
я запретила вам произносить это слово, это гадкое слово, — вздрогнув сказала Анна; но тут же она почувствовала, что одним этим словом: запретила она показывала, что признавала
за собой известные права на него и этим самым поощряла его говорить про любовь.
— Входить во все подробности твоих чувств
я не имею права и вообще считаю это бесполезным и даже вредным, — начал Алексей Александрович. — Копаясь в своей душе, мы часто выкапываем такое, что там лежало бы незаметно. Твои чувства — это дело твоей совести; но
я обязан пред тобою, пред собой и пред Богом указать тебе твои обязанности. Жизнь наша связана, и связана не людьми, а Богом. Разорвать эту связь может только преступление, и преступление этого рода влечет
за собой тяжелую кару.
— Анна, ради Бога не говори так, — сказал он кротко. — Может быть,
я ошибаюсь, но поверь, что то, что
я говорю,
я говорю столько же
за себя, как и
за тебя.
Я муж твой и люблю тебя.
—
Я не могу не помнить того, что есть моя жизнь.
За минуту этого счастья…
Еще в первое время по возвращении из Москвы, когда Левин каждый раз вздрагивал и краснел, вспоминая позор отказа, он говорил себе: «так же краснел и вздрагивал
я, считая всё погибшим, когда получил единицу
за физику и остался на втором курсе; так же считал себя погибшим после того, как испортил порученное
мне дело сестры. И что ж? — теперь, когда прошли года,
я вспоминаю и удивляюсь, как это могло огорчать
меня. То же будет и с этим горем. Пройдет время, и
я буду к этому равнодушен».
— Оттого, что у него стачки с купцами; он дал отступного.
Я со всеми ими имел дела,
я их знаю. Ведь это не купцы, а барышники. Он и не пойдет на дело, где ему предстоит десять, пятнадцать процентов, а он ждет, чтобы купить
за двадцать копеек рубль.
— Но не будем говорить. Извини
меня, пожалуйста, если
я был груб с тобой, — сказал Левин. Теперь, высказав всё, он опять стал тем, каким был поутру. — Ты не сердишься на
меня, Стива? Пожалуйста, не сердись, — сказал он и улыбаясь взял его
за руку.
— Да нет, нисколько, и не
за что.
Я рад, что мы объяснились. А знаешь, утренняя тяга бывает хороша. Не поехать ли?
Я бы так и не спал, а прямо с тяги на станцию.
— Ну, так можешь зa
меня и проиграть, — сказал Вронский смеясь. (Яшвин держал большое пари
за Вронского.)
—
За что ж простить?
Я так рада!
Я вперед всё расскажу, — и злой свет зажегся в ее
за минуту пред этим нежных глазах.
—
Я то же самое сейчас думал, — сказал он, — как из-за
меня ты могла пожертвовать всем?
Я не могу простить себе то, что ты несчастлива.
— Ну, до свиданья, — сказала она Вронскому. — Теперь скоро надо на скачки. Бетси обещала заехать
за мной.
— Ааа! — промычал Вронский, схватившись
за голову. — Ааа! что
я сделал! — прокричал он. — И проигранная скачка! И своя вина, постыдная, непростительная! И эта несчастная, милая, погубленная лошадь! — Ааа! что
я сделал!
— А, как это мило! — сказала она, подавая руку мужу и улыбкой здороваясь с домашним человеком, Слюдиным. — Ты ночуешь, надеюсь? — было первое слово, которое подсказал ей дух обмана, — а теперь едем вместе. Только жаль, что
я обещала Бетси. Она заедет
за мной.
— Мама, можно
мне заговорить с нею? — сказала Кити, следившая
за своим незнакомым другом и заметившая, что она подходит к ключу, и что они могут сойтись у него.
Кити держала ее
за руку и с страстным любопытством и мольбой спрашивала ее взглядом: «Что же, что же это самое важное, что дает такое спокойствие? Вы знаете, скажите
мне!» Но Варенька не понимала даже того, о чем спрашивал ее взгляд Кити. Она помнила только о том, что ей нынче нужно еще зайти к М-me Berthe и поспеть домой к чаю maman, к 12 часам. Она вошла в комнаты, собрала ноты и, простившись со всеми, собралась уходить.
«Да, может быть, и это неприятно ей было, когда
я подала ему плед. Всё это так просто, но он так неловко это принял, так долго благодарил, что и
мне стало неловко. И потом этот портрет мой, который он так хорошо сделал. А главное — этот взгляд, смущенный и нежный! Да, да, это так! — с ужасом повторила себе Кити. — Нет, это не может, не должно быть! Он так жалок!» говорила она себе вслед
за этим.
— Представь, представь
меня своим новым друзьям, — говорил он дочери, пожимая локтем ее руку. —
Я и этот твой гадкий Соден полюбил
за то, что он тебя так справил. Только грустно, грустно у вас. Это кто?
—
Я и сам не знаю хорошенько. Знаю только, что она
за всё благодарит Бога, зa всякое несчастие, и
за то, что у ней умер муж, благодарит Бога. Ну, и выходит смешно, потому что они дурно жили.