Неточные совпадения
Она быстрым взглядом оглядела с головы до ног его сияющую свежестью и здоровьем фигуру. «Да, он счастлив и доволен! — подумала она, — а
я?… И эта доброта противная,
за которую все так любят его и хвалят;
я ненавижу эту его доброту», подумала она. Рот ее сжался, мускул щеки затрясся на правой стороне бледного, нервного лица.
— Ты помнишь детей, чтоб играть с ними, а
я помню и знаю, что они погибли теперь, — сказала она видимо одну из фраз, которые она
за эти три дня не раз говорила себе.
— Если вы пойдете
за мной,
я позову людей, детей! Пускай все знают, что вы подлец!
Я уезжаю нынче, а вы живите здесь с своею любовницей!
— Ну, хорошо,
я сейчас выйду и распоряжусь. Да послали ли
за свежим молоком?
Когда Облонский спросил у Левина, зачем он собственно приехал, Левин покраснел и рассердился на себя
за то, что покраснел, потому что он не мог ответить ему: «
я приехал сделать предложение твоей свояченице», хотя он приехал только
за этим.
— И
я уверен в себе, когда вы опираетесь на
меня, — сказал он, но тотчас же испугался того, что̀ сказал, и покраснел. И действительно, как только он произнес эти слова, вдруг, как солнце зашло
за тучи, лицо ее утратило всю свою ласковость, и Левин узнал знакомую игру ее лица, означавшую усилие мысли: на гладком лбу ее вспухла морщинка.
—
Я тебе говорю, чтò
я думаю, — сказал Степан Аркадьич улыбаясь. — Но
я тебе больше скажу: моя жена — удивительнейшая женщина…. — Степан Аркадьич вздохнул, вспомнив о своих отношениях с женою, и, помолчав с минуту, продолжал: — У нее есть дар предвидения. Она насквозь видит людей; но этого мало, — она знает, чтò будет, особенно по части браков. Она, например, предсказала, что Шаховская выйдет
за Брентельна. Никто этому верить не хотел, а так вышло. И она — на твоей стороне.
— Извините
меня, графиня, — но
я, право, ничего этого не знаю и ничего не могу вам сказать, — сказал он и оглянулся на входившего вслед
за дамой военного.
— Да, но спириты говорят: теперь мы не знаем, что это
за сила, но сила есть, и вот при каких условиях она действует. А ученые пускай раскроют, в чем состоит эта сила. Нет,
я не вижу, почему это не может быть новая сила, если она….
Кити встала
за столиком и, проходя мимо, встретилась глазами с Левиным. Ей всею душой было жалко его, тем более, что она жалела его в несчастии, которого сама была причиною. «Если можно
меня простить, то простите, — сказал ее взгляд, —
я так счастлива».
Он прикинул воображением места, куда он мог бы ехать. «Клуб? партия безика, шампанское с Игнатовым? Нет, не поеду. Château des fleurs, там найду Облонского, куплеты, cancan. Нет, надоело. Вот именно
за то
я люблю Щербацких, что сам лучше делаюсь. Поеду домой». Он прошел прямо в свой номер у Дюссо, велел подать себе ужинать и потом, раздевшись, только успел положить голову на подушку, заснул крепким и спокойным, как всегда, сном.
— Ну, нет, — сказала графиня, взяв ее
за руку, —
я бы с вами объехала вокруг света и не соскучилась бы. Вы одна из тех милых женщин, с которыми и поговорить и помолчать приятно. А о сыне вашем, пожалуйста, не думайте; нельзя же никогда не разлучаться.
— Долли, милая! — сказала она, —
я не хочу ни говорить тебе
за него, ни утешать; это нельзя. Но, душенька,
мне просто жалко, жалко тебя всею душой!
—
За мной рано, а еще кому-нибудь поздно, — заметила Кити.
Так надо, и жаловаться
мне не на кого и не
за что.
— Кто
я? — еще сердитее повторил голос Николая. Слышно было, как он быстро встал, зацепив
за что-то, и Левин увидал перед собой в дверях столь знакомую и всё-таки поражающую своею дикостью и болезненностью огромную, худую, сутоловатую фигуру брата, с его большими испуганными глазами.
И вдруг всплывала радостная мысль: «через два года буду у
меня в стаде две голландки, сама Пава еще может быть жива, двенадцать молодых Беркутовых дочерей, да подсыпать на казовый конец этих трех — чудо!» Он опять взялся
за книгу.
—
Я не понимаю,
за что, — проговорила Анна, целуя ее и скрывая слезы.
Неужели между
мной и этим офицером-мальчиком существуют и могут существовать какие-нибудь другие отношения, кроме тех, что бывают с каждым знакомым?» Она презрительно усмехнулась и опять взялась
за книгу, но уже решительно не могла понимать того, что читала.
—
Я не знала, что вы едете. Зачем вы едете? — сказала она, опустив руку, которою взялась было
за столбик. И неудержимая радость и оживление сияли на ее лице.
— О, прекрасно! Mariette говорит, что он был мил очень и…
я должен тебя огорчить… не скучал о тебе, не так, как твой муж. Но еще раз merci, мой друг, что подарила
мне день. Наш милый самовар будет в восторге. (Самоваром он называл знаменитую графиню Лидию Ивановну,
за то что она всегда и обо всем волновалась и горячилась.) Она о тебе спрашивала. И знаешь, если
я смею советовать, ты бы съездила к ней нынче. Ведь у ней обо всем болит сердце. Теперь она, кроме всех своих хлопот, занята примирением Облонских.
—
Я начинаю уставать от напрасного ломания копий
за правду и иногда совсем развинчиваюсь.
— Он всё не хочет давать
мне развода! Ну что же
мне делать? (Он был муж ее.)
Я теперь хочу процесс начинать. Как вы
мне посоветуете? Камеровский, смотрите же
за кофеем — ушел; вы видите,
я занята делами!
Я хочу процесс, потому что состояние
мне нужно мое. Вы понимаете ли эту глупость, что
я ему будто бы неверна, с презрением сказала она, — и от этого он хочет пользоваться моим имением.
—
Я враг поездок
за границу. И изволите видеть: если есть начало туберкулезного процесса, чего мы знать не можем, то поездка
за границу не поможет. Необходимо такое средство, которое бы поддерживало питание и не вредило.
— Но в пользу поездки
за границу
я бы выставил перемену привычек, удаление от условий, вызывающих воспоминания. И потом матери хочется, — сказал он.
— Да
я и не говорю… Одно — скажи
мне правду, — проговорила, взяв ее
за руку, Дарья Александровна, — скажи
мне, Левин говорил тебе?..
— А как
я вспоминаю ваши насмешки! — продолжала княгиня Бетси, находившая особенное удовольствие в следовании
за успехом этой страсти. — Куда это все делось! Вы пойманы, мой милый.
— Да что же? У Гримма есть басня: человек без тени, человек лишен тени. И это ему наказанье
за что-то.
Я никогда не мог понять, в чем наказанье. Но женщине должно быть неприятно без тени.
— Вот-вот именно, — поспешно обратилась к нему княгиня Мягкая. — Но дело в том, что Анну
я вам не отдам. Она такая славная, милая. Что же ей делать, если все влюблены в нее и как тени ходят
за ней?
— Дайте
мне чашку чая, — сказала она, останавливаясь
за ее стулом.
— Вы помните, что
я запретила вам произносить это слово, это гадкое слово, — вздрогнув сказала Анна; но тут же она почувствовала, что одним этим словом: запретила она показывала, что признавала
за собой известные права на него и этим самым поощряла его говорить про любовь.
— Входить во все подробности твоих чувств
я не имею права и вообще считаю это бесполезным и даже вредным, — начал Алексей Александрович. — Копаясь в своей душе, мы часто выкапываем такое, что там лежало бы незаметно. Твои чувства — это дело твоей совести; но
я обязан пред тобою, пред собой и пред Богом указать тебе твои обязанности. Жизнь наша связана, и связана не людьми, а Богом. Разорвать эту связь может только преступление, и преступление этого рода влечет
за собой тяжелую кару.
— Анна, ради Бога не говори так, — сказал он кротко. — Может быть,
я ошибаюсь, но поверь, что то, что
я говорю,
я говорю столько же
за себя, как и
за тебя.
Я муж твой и люблю тебя.
—
Я не могу не помнить того, что есть моя жизнь.
За минуту этого счастья…
Еще в первое время по возвращении из Москвы, когда Левин каждый раз вздрагивал и краснел, вспоминая позор отказа, он говорил себе: «так же краснел и вздрагивал
я, считая всё погибшим, когда получил единицу
за физику и остался на втором курсе; так же считал себя погибшим после того, как испортил порученное
мне дело сестры. И что ж? — теперь, когда прошли года,
я вспоминаю и удивляюсь, как это могло огорчать
меня. То же будет и с этим горем. Пройдет время, и
я буду к этому равнодушен».
— Оттого, что у него стачки с купцами; он дал отступного.
Я со всеми ими имел дела,
я их знаю. Ведь это не купцы, а барышники. Он и не пойдет на дело, где ему предстоит десять, пятнадцать процентов, а он ждет, чтобы купить
за двадцать копеек рубль.
— Но не будем говорить. Извини
меня, пожалуйста, если
я был груб с тобой, — сказал Левин. Теперь, высказав всё, он опять стал тем, каким был поутру. — Ты не сердишься на
меня, Стива? Пожалуйста, не сердись, — сказал он и улыбаясь взял его
за руку.
— Да нет, нисколько, и не
за что.
Я рад, что мы объяснились. А знаешь, утренняя тяга бывает хороша. Не поехать ли?
Я бы так и не спал, а прямо с тяги на станцию.
— Ну, так можешь зa
меня и проиграть, — сказал Вронский смеясь. (Яшвин держал большое пари
за Вронского.)
—
За что ж простить?
Я так рада!
Я вперед всё расскажу, — и злой свет зажегся в ее
за минуту пред этим нежных глазах.
—
Я то же самое сейчас думал, — сказал он, — как из-за
меня ты могла пожертвовать всем?
Я не могу простить себе то, что ты несчастлива.
— Ну, до свиданья, — сказала она Вронскому. — Теперь скоро надо на скачки. Бетси обещала заехать
за мной.
— Ааа! — промычал Вронский, схватившись
за голову. — Ааа! что
я сделал! — прокричал он. — И проигранная скачка! И своя вина, постыдная, непростительная! И эта несчастная, милая, погубленная лошадь! — Ааа! что
я сделал!
— А, как это мило! — сказала она, подавая руку мужу и улыбкой здороваясь с домашним человеком, Слюдиным. — Ты ночуешь, надеюсь? — было первое слово, которое подсказал ей дух обмана, — а теперь едем вместе. Только жаль, что
я обещала Бетси. Она заедет
за мной.
— Мама, можно
мне заговорить с нею? — сказала Кити, следившая
за своим незнакомым другом и заметившая, что она подходит к ключу, и что они могут сойтись у него.
Кити держала ее
за руку и с страстным любопытством и мольбой спрашивала ее взглядом: «Что же, что же это самое важное, что дает такое спокойствие? Вы знаете, скажите
мне!» Но Варенька не понимала даже того, о чем спрашивал ее взгляд Кити. Она помнила только о том, что ей нынче нужно еще зайти к М-me Berthe и поспеть домой к чаю maman, к 12 часам. Она вошла в комнаты, собрала ноты и, простившись со всеми, собралась уходить.
«Да, может быть, и это неприятно ей было, когда
я подала ему плед. Всё это так просто, но он так неловко это принял, так долго благодарил, что и
мне стало неловко. И потом этот портрет мой, который он так хорошо сделал. А главное — этот взгляд, смущенный и нежный! Да, да, это так! — с ужасом повторила себе Кити. — Нет, это не может, не должно быть! Он так жалок!» говорила она себе вслед
за этим.
— Представь, представь
меня своим новым друзьям, — говорил он дочери, пожимая локтем ее руку. —
Я и этот твой гадкий Соден полюбил
за то, что он тебя так справил. Только грустно, грустно у вас. Это кто?
—
Я и сам не знаю хорошенько. Знаю только, что она
за всё благодарит Бога, зa всякое несчастие, и
за то, что у ней умер муж, благодарит Бога. Ну, и выходит смешно, потому что они дурно жили.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Что тут пишет он
мне в записке? (Читает.)«Спешу тебя уведомить, душенька, что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие божие,
за два соленые огурца особенно и полпорции икры рубль двадцать пять копеек…» (Останавливается.)
Я ничего не понимаю: к чему же тут соленые огурцы и икра?
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с другими:
я, брат, не такого рода! со
мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)
Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это
за жаркое? Это не жаркое.
Хлестаков. Право, не знаю. Ведь мой отец упрям и глуп, старый хрен, как бревно.
Я ему прямо скажу: как хотите,
я не могу жить без Петербурга.
За что ж, в самом деле,
я должен погубить жизнь с мужиками? Теперь не те потребности; душа моя жаждет просвещения.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после!
Я не хочу после…
Мне только одно слово: что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал!
Я тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку;
я сейчас». Вот тебе и сейчас! Вот тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает, что он
за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Анна Андреевна. Ну что ты? к чему? зачем? Что
за ветреность такая! Вдруг вбежала, как угорелая кошка. Ну что ты нашла такого удивительного? Ну что тебе вздумалось? Право, как дитя какое-нибудь трехлетнее. Не похоже, не похоже, совершенно не похоже на то, чтобы ей было восемнадцать лет.
Я не знаю, когда ты будешь благоразумнее, когда ты будешь вести себя, как прилично благовоспитанной девице; когда ты будешь знать, что такое хорошие правила и солидность в поступках.