Неточные совпадения
Уж солнце начинало прятаться
за снеговой хребет, когда
я въехал в Койшаурскую долину.
— Да,
я уж здесь служил при Алексее Петровиче, [Ермолове. (Прим. М. Ю. Лермонтова)] — отвечал он, приосанившись. — Когда он приехал на Линию,
я был подпоручиком, — прибавил он, — и при нем получил два чина
за дела против горцев.
За неимением комнаты для проезжающих на станции, нам отвели ночлег в дымной сакле.
Я пригласил своего спутника выпить вместе стакан чая, ибо со
мной был чугунный чайник — единственная отрада моя в путешествиях по Кавказу.
— Вот (он набил трубку, затянулся и начал рассказывать), вот изволите видеть,
я тогда стоял в крепости
за Тереком с ротой — этому скоро пять лет.
Я взял его
за руку и сказал: «Очень рад, очень рад.
— Славная у тебя лошадь! — говорил Азамат. — Если бы
я был хозяин в доме и имел табун в триста кобыл, то отдал бы половину
за твоего скакуна, Казбич!
— Да, — отвечал Казбич после некоторого молчания, — в целой Кабарде не найдешь такой. Раз — это было
за Тереком —
я ездил с абреками отбивать русские табуны; нам не посчастливилось, и мы рассыпались кто куда.
За мной неслись четыре казака; уж
я слышал
за собою крик гяуров, и передо
мною был густой лес.
Сердце мое облилось кровью; пополз
я по густой траве вдоль по оврагу, — смотрю: лес кончился, несколько казаков выезжает из него на поляну, и вот выскакивает прямо к ним мой Карагёз: все кинулись
за ним с криком; долго, долго они
за ним гонялись, особенно один раза два чуть-чуть не накинул ему на шею аркана;
я задрожал, опустил глаза и начал молиться.
— Если б у
меня был табун в тысячу кобыл, — сказал Азамат, — то отдал бы тебе его весь
за твоего Карагёза.
— Плохое дело в чужом пиру похмелье, — сказал
я Григорию Александровичу, поймав его
за руку, — не лучше ли нам поскорей убраться?
— А Бог его знает! Живущи, разбойники! Видал я-с иных в деле, например: ведь весь исколот, как решето, штыками, а все махает шашкой, — штабс-капитан после некоторого молчания продолжал, топнув ногою о землю: — Никогда себе не прощу одного: черт
меня дернул, приехав в крепость, пересказать Григорью Александровичу все, что
я слышал, сидя
за забором; он посмеялся, — такой хитрый! — а сам задумал кое-что.
Засверкали глазенки у татарчонка, а Печорин будто не замечает;
я заговорю о другом, а он, смотришь, тотчас собьет разговор на лошадь Казбича. Эта история продолжалась всякий раз, как приезжал Азамат. Недели три спустя стал
я замечать, что Азамат бледнеет и сохнет, как бывает от любви в романах-с. Что
за диво?..
— Хорошо! Клянусь, ты будешь владеть конем; только
за него ты должен отдать
мне сестру Бэлу: Карагёз будет ее калымом. Надеюсь, что торг для тебя выгоден.
Вот кругом него собрался народ из крепости — он никого не замечал; постояли, потолковали и пошли назад;
я велел возле его положить деньги
за баранов — он их не тронул, лежал себе ничком, как мертвый.
— Господин прапорщик, вы сделали проступок,
за который и
я могу отвечать…
— Она
за этой дверью; только
я сам нынче напрасно хотел ее видеть: сидит в углу, закутавшись в покрывало, не говорит и не смотрит: пуглива, как дикая серна.
Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить
за нею и приучит ее к мысли, что она моя, потому что она никому не будет принадлежать, кроме
меня, — прибавил он, ударив кулаком по столу.
Я и в этом согласился… Что прикажете делать? Есть люди, с которыми непременно должно соглашаться.
Авось недолго буду гоняться
за пулей или ударом шашки; тогда вспомни обо
мне и прости
меня».
Только стоя
за дверью,
я мог в щель рассмотреть ее лицо: и
мне стало жаль — такая смертельная бледность покрыла это милое личико!
Поверите ли?
я, стоя
за дверью, также заплакал, то есть, знаете, не то чтобы заплакал, а так — глупость!..
— Он вознаградил себя
за потерю коня и отомстил, — сказал
я, чтоб вызвать мнение моего собеседника.
И точно, такую панораму вряд ли где еще удастся
мне видеть: под нами лежала Койшаурская долина, пересекаемая Арагвой и другой речкой, как двумя серебряными нитями; голубоватый туман скользил по ней, убегая в соседние теснины от теплых лучей утра; направо и налево гребни гор, один выше другого, пересекались, тянулись, покрытые снегами, кустарником; вдали те же горы, но хоть бы две скалы, похожие одна на другую, — и все эти снега горели румяным блеском так весело, так ярко, что кажется, тут бы и остаться жить навеки; солнце чуть показалось из-за темно-синей горы, которую только привычный глаз мог бы различить от грозовой тучи; но над солнцем была кровавая полоса, на которую мой товарищ обратил особенное внимание.
Когда
я ему заметил, что он мог бы побеспокоиться в пользу хотя моего чемодана,
за которым
я вовсе не желал лазить в эту бездну, он отвечал
мне: «И, барин!
Месяца четыре все шло как нельзя лучше. Григорий Александрович,
я уж, кажется, говорил, страстно любил охоту: бывало, так его в лес и подмывает
за кабанами или козами, — а тут хоть бы вышел
за крепостной вал. Вот, однако же, смотрю, он стал снова задумываться, ходит по комнате, загнув руки назад; потом раз, не сказав никому, отправился стрелять, — целое утро пропадал; раз и другой, все чаще и чаще… «Нехорошо, — подумал
я, — верно, между ними черная кошка проскочила!»
Наконец
я ей сказал: «Хочешь, пойдем прогуляться на вал? погода славная!» Это было в сентябре; и точно, день был чудесный, светлый и не жаркий; все горы видны были как на блюдечке. Мы пошли, походили по крепостному валу взад и вперед, молча; наконец она села на дерн, и
я сел возле нее. Ну, право, вспомнить смешно:
я бегал
за нею, точно какая-нибудь нянька.
— Посмотри-ка, Бэла, — сказал
я, — у тебя глаза молодые, что это
за джигит: кого это он приехал тешить?..
Четверть часа спустя Печорин вернулся с охоты; Бэла бросилась ему на шею, и ни одной жалобы, ни одного упрека
за долгое отсутствие… Даже
я уж на него рассердился.
— Помилуйте, — говорил
я, — ведь вот сейчас тут был
за речкою Казбич, и мы по нем стреляли; ну, долго ли вам на него наткнуться? Эти горцы народ мстительный: вы думаете, что он не догадывается, что вы частию помогли Азамату? А
я бьюсь об заклад, что нынче он узнал Бэлу.
Я знаю, что год тому назад она ему больно нравилась — он
мне сам говорил, — и если б надеялся собрать порядочный калым, то, верно, бы посватался…
В первой моей молодости, с той минуты, когда
я вышел из опеки родных,
я стал наслаждаться бешено всеми удовольствиями, которые можно достать
за деньги, и разумеется, удовольствия эти
мне опротивели.
Вот раз уговаривает
меня Печорин ехать с ним на кабана;
я долго отнекивался: ну, что
мне был
за диковинка кабан!
— Выздоровела? — спросил
я у штабс-капитана, схватив его
за руку и невольно обрадовавшись.
— Умерла; только долго мучилась, и мы уж с нею измучились порядком. Около десяти часов вечера она пришла в себя; мы сидели у постели; только что она открыла глаза, начала звать Печорина. «
Я здесь, подле тебя, моя джанечка (то есть, по-нашему, душенька)», — отвечал он, взяв ее
за руку. «
Я умру!» — сказала она. Мы начали ее утешать, говорили, что лекарь обещал ее вылечить непременно; она покачала головкой и отвернулась к стене: ей не хотелось умирать!..
На другой день рано утром мы ее похоронили
за крепостью, у речки, возле того места, где она в последний раз сидела; кругом ее могилки теперь разрослись кусты белой акации и бузины.
Я хотел было поставить крест, да, знаете, неловко: все-таки она была не христианка…
В Коби мы расстались с Максимом Максимычем;
я поехал на почтовых, а он, по причине тяжелой поклажи, не мог
за мной следовать. Мы не надеялись никогда более встретиться, однако встретились, и, если хотите,
я расскажу: это целая история… Сознайтесь, однако ж, что Максим Максимыч человек, достойный уважения?.. Если вы сознаетесь в этом, то
я вполне буду вознагражден
за свой, может быть, слишком длинный рассказ.
Что
за оказия!.. но дурной каламбур не утешение для русского человека, и
я, для развлечения, вздумал записывать рассказ Максима Максимыча о Бэле, не воображая, что он будет первым звеном длинной цепи повестей; видите, как иногда маловажный случай имеет жестокие последствия!..
— Да не зайдет ли он вечером сюда? — сказал Максим Максимыч, — или ты, любезный, не пойдешь ли к нему
за чем-нибудь?.. Коли пойдешь, так скажи, что здесь Максим Максимыч; так и скажи… уж он знает…
Я тебе дам восьмигривенный на водку…
— Ведь сейчас прибежит!.. — сказал
мне Максим Максимыч с торжествующим видом, — пойду
за ворота его дожидаться… Эх! жалко, что
я не знаком с Н…
Максим Максимыч сел
за воротами на скамейку, а
я ушел в свою комнату. Признаться,
я также с некоторым нетерпением ждал появления этого Печорина; хотя, по рассказу штабс-капитана,
я составил себе о нем не очень выгодное понятие, однако некоторые черты в его характере показались
мне замечательными. Через час инвалид принес кипящий самовар и чайник.
Он наскоро выхлебнул чашку, отказался от второй и ушел опять
за ворота в каком-то беспокойстве: явно было, что старика огорчало небрежение Печорина, и тем более, что он
мне недавно говорил о своей с ним дружбе и еще час тому назад был уверен, что он прибежит, как только услышит его имя.
На другой день утром
я проснулся рано; но Максим Максимыч предупредил
меня.
Я нашел его у ворот сидящего на скамейке. «
Мне надо сходить к коменданту, — сказал он, — так пожалуйста, если Печорин придет, пришлите
за мной…»
Утро было свежее, но прекрасное. Золотые облака громоздились на горах, как новый ряд воздушных гор; перед воротами расстилалась широкая площадь;
за нею базар кипел народом, потому что было воскресенье; босые мальчики-осетины, неся
за плечами котомки с сотовым медом, вертелись вокруг
меня;
я их прогнал:
мне было не до них,
я начинал разделять беспокойство доброго штабс-капитана.
Не прошло десяти минут, как на конце площади показался тот, которого мы ожидали. Он шел с полковником Н…. который, доведя его до гостиницы, простился с ним и поворотил в крепость.
Я тотчас же послал инвалида
за Максимом Максимычем.
— Право,
мне нечего рассказывать, дорогой Максим Максимыч… Однако прощайте,
мне пора…
я спешу… Благодарю, что не забыли… — прибавил он, взяв его
за руку.
— Постой, постой! — закричал вдруг Максим Максимыч, ухватясь
за дверцы коляски, — совсем было забыл… У
меня остались ваши бумаги, Григорий Александрович…
я их таскаю с собой… думал найти вас в Грузии, а вот где Бог дал свидеться… Что
мне с ними делать?..
— Максим Максимыч, — сказал
я, подошедши к нему, — а что это
за бумаги вам оставил Печорин?
Недавно
я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер. Это известие
меня очень обрадовало: оно давало
мне право печатать эти записки, и
я воспользовался случаем поставить свое имя над чужим произведением. Дай Бог, чтоб читатели
меня не наказали
за такой невинный подлог!
«Ты хозяйский сын?» — спросил
я его наконец. — «Ни». — «Кто же ты?» — «Сирота, убогой». — «А у хозяйки есть дети?» — «Ни; была дочь, да утикла
за море с татарином». — «С каким татарином?» — «А бис его знает! крымский татарин, лодочник из Керчи».
«В тот день немые возопиют и слепые прозрят», — подумал
я, следуя
за ним в таком расстоянии, чтоб не терять его из вида.
Я наблюдал
за его движениями, спрятавшись
за выдавшеюся скалою берега.
— Здесь нечисто!
Я встретил сегодня черноморского урядника; он
мне знаком — был прошлого года в отряде; как
я ему сказал, где мы остановились, а он
мне: «Здесь, брат, нечисто, люди недобрые!..» Да и в самом деле, что это
за слепой! ходит везде один, и на базар,
за хлебом, и
за водой… уж видно, здесь к этому привыкли.