Неточные совпадения
— Постой, не перебивай, ваше высокоблагородие. Роспили мы эту водку, вот он, Андрюха
то есть, еще взял перцовки сороковку. По стакану налил себе
и мне. Мы по стакану вместе с ним
и выпили. Ну, вот тут пошли весь народ домой из кабака,
и мы с ним сзади пошли тоже. Меня переломило верхом-то ехать, я слез
и сел тут на бережку. Я песни пел
да шутил. Разговору не было худого. Потом этого встали
и пошли.
Не знаю, за что его прислали на Сахалин,
да и не спрашивал я об этом; когда человек, которого еще так недавно звали отцом Иоанном
и батюшкой
и которому целовали руку, стоит перед вами навытяжку, в жалком поношенном пиджаке,
то думаешь не о преступлении.
Да,
то была высочайшая мера беспорядка, какой когда-либо создавали невежество, равнодушие
и жестокость.
Ему даны были нарта собак, дней на 35 сухарей, чаю
да сахару, маленький ручной компас
и вместе с крестом Невельского ободрение, что «если есть сухарь, чтоб утолить голод,
и кружка воды напиться,
то с божией помощью дело делать еще возможно».
Когда Микрюков отправился в свою половину, где спали его жена
и дети, я вышел на улицу. Была очень тихая, звездная ночь. Стучал сторож, где-то вблизи журчал ручей. Я долго стоял
и смотрел
то на небо,
то на избы,
и мне казалось каким-то чудом, что я нахожусь за десять тысяч верст от дому, где-то в Палеве, в этом конце света, где не помнят дней недели,
да и едва ли нужно помнить, так как здесь решительно всё равно — среда сегодня или четверг…
Там, где главная улица упирается в тюремный забор, находятся ворота, очень скромные на вид,
и что это не простые, обывательские ворота, а вход в тюрьму, видно только по надписи
да по
тому еще, что каждый вечер тут толпятся каторжные, которых впускают в калитку поодиночке
и при этом обыскивают.
Весною
и осенью,
да и летом в дождливую погоду, Найба, капризная, как все вообще горные реки, разливается
и затопляет Сиянчу; сильное течение запирает вход для Такоэ,
и эта тоже выходит из берегов;
то же происходит
и с мелкими речками, впадающими в Такоэ.
Многие, в
том числе Невельской, сомневались, что Южный Сахалин принадлежит Японии,
да и сами японцы, по-видимому, не были уверены в этом до
тех пор, пока русские странным поведением не внушили им, что Южный Сахалин в самом деле японская земля.
И пошли разговоры о
том, что мало одних денег на дорогу, — небось материк тоже деньги любит: придется хлопотать о принятии в общество
и угощать, покупать землишку
и строиться,
то да ce — гляди, рублей полтораста понадобится.
Буссе пишет, что айно, увидев в первый раз в жизни свиней, испугались;
да и Миддендорф говорит, что когда на Амуре в первый раз были разведены овцы,
то волки не трогали их.
Прося у начальства себе на помощь каторжного для исполнения должности причетника, он писал: «Что же касается до
того, почему у меня нет штатного причетника,
то это объясняется
тем, что их в консистории налицо нет,
да если бы
и были,
то при условиях жития-бытия здешнего духовенства псаломщику невозможно существовать.
Когда один корреспондент спросил у него, бывал ли он когда-нибудь в средней части острова
и что там видел,
то майор ответил: «Гора
да долина — долина
да опять гора; известно, почва вулканическая, извергательная».
Спрашиваю: где же сесть? Указывают на нары. Я сел на бочонок с водой, потом, набравшись духу, сел на нары между обоими преступниками. Спросил, какой губернии,
то да сё, потом стал напутствовать. Только во время исповеди гляжу — проносят мимо окна столбы для виселицы
и всякие эти принадлежности.
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть, и не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра,
да и то в минуту самого головоломного дела.
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); //
Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Теперь у нас дороги плохи, // Мосты забытые гниют, // На станциях клопы
да блохи // Заснуть минуты не дают; // Трактиров нет. В избе холодной // Высокопарный, но голодный // Для виду прейскурант висит //
И тщетный дразнит аппетит, // Меж
тем как сельские циклопы // Перед медлительным огнем // Российским лечат молотком // Изделье легкое Европы, // Благословляя колеи //
И рвы отеческой земли.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала,
то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий //
И нашей братье рифмачам // Кричит: «
Да перестаньте плакать, //
И всё одно
и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав,
и верно нам укажешь // Трубу, личину
и кинжал, //
И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —