Неточные совпадения
В городе его звали Редькой и говорили,
что это его настоящая фамилия. Он любил театр так же, как
я, и едва
до него доходили слухи,
что у нас затевается спектакль, как он бросал все свои работы и шел к Ажогиным писать декорации.
Он отошел от
меня и даже головой не кивнул.
Я поклонился ему и его дочери, читавшей газету, и вышел. На душе у
меня было тяжело
до такой степени,
что когда сестра стала спрашивать, как принял
меня инженер, то
я не мог выговорить ни одного слова.
Мы подстерегали стайки перелетных скворцов и стреляли в них мелкою дробью, потом подбирали раненых, и одни у нас умирали в страшных мучениях (
я до сих пор еще помню, как они ночью стонали у
меня в клетке), других, которые выздоравливали, мы продавали и нагло божились при этом,
что все это одни самцы.
— Милый доктор, как
я ему благодарна! — говорила она, сажая
меня. — Если бы не он, то вы не пришли бы ко
мне.
Мне скучно
до смерти! Отец уехал и оставил
меня одну, и
я не знаю,
что мне делать в этом городе.
— Нянька, для
чего я жила
до сих пор? Для
чего? Ты скажи: разве
я не погубила своей молодости? В лучшие годы своей жизни только и знать,
что записывать расходы, разливать чай, считать копейки, занимать гостей и думать,
что выше этого ничего нет на свете! Нянька, пойми, ведь и у
меня есть человеческие запросы, и
я хочу жить, а из
меня сделали какую-то ключницу. Ведь это ужасно, ужасно!
В третьем часу он собрался в бойню за мясом.
Я знал,
что мне уже не уснуть
до утра, и, чтобы как-нибудь скоротать время
до девяти часов,
я отправился вместе с ним. Мы шли с фонарем, а его мальчик Николка, лет тринадцати, с синими пятнами на лице от ознобов, по выражению — совершенный разбойник, ехал за нами в санях, хриплым голосом понукая лошадь.
Как-то за ужином мы вместе с инженером съели целого омара. Возвращаясь потом домой,
я вспомнил,
что инженер за ужином два раза сказал
мне «любезнейший», и
я рассудил,
что в этом доме ласкают
меня, как большого несчастного пса, отбившегося от своего хозяина,
что мною забавляются и, когда
я надоем,
меня прогонят, как пса.
Мне стало стыдно и больно, больно
до слез, точно
меня оскорбили, и
я, глядя на небо, дал клятву положить всему этому конец.
Когда
я делал что-нибудь в саду или на дворе, то Моисей стоял возле и, заложив руки назад, лениво и нагло глядел на
меня своими маленькими глазками. И это
до такой степени раздражало
меня,
что я бросал работу и уходил.
До третьего акта ей нечего было делать, и ее роль гостьи, провинциальной кумушки, заключалась лишь в том,
что она должна была постоять у двери, как бы подслушивая, и потом сказать короткий монолог.
До своего выхода, по крайней мере часа полтора, пока на сцене ходили, читали, пили чай, спорили, она не отходила от
меня и все время бормотала свою роль и нервно мяла тетрадку; и, воображая,
что все смотрят на нее и ждут ее выхода, она дрожащею рукой поправляла волосы и говорила
мне...
Мне было ясно,
что она дрожит и от дрожи не может говорить и развернуть тетрадку, и
что ей вовсе не
до роли, и
я уже хотел пойти к ней и сказать ей что-нибудь, как она вдруг опустилась на колени среди сцены и громко зарыдала.
То,
что я встретила и узнала вас, было небесным лучом, озарившим мое существование; но то,
что я стала вашею женой, было ошибкой, вы понимаете это, и
меня теперь тяготит сознание ошибки, и
я на коленях умоляю вас, мой великодушный друг, скорее-скорее,
до отъезда моего в океан, телеграфируйте,
что вы согласны исправить нашу общую ошибку, снять этот единственный камень с моих крыльев, и мой отец, который примет на себя все хлопоты, обещает
мне не слишком отягощать вас формальностями.
В будни
я бываю занят с раннего утра
до вечера. А по праздникам, в хорошую погоду,
я беру на руки свою крошечную племянницу (сестра ожидала мальчика, но родилась у нее девочка) и иду не спеша на кладбище. Там
я стою или сижу и подолгу смотрю на дорогую
мне могилу и говорю девочке,
что тут лежит ее мама.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли
до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, //
Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Тут непременно вы найдете // Два сердца, факел и цветки; // Тут, верно, клятвы вы прочтете // В любви
до гробовой доски; // Какой-нибудь пиит армейский // Тут подмахнул стишок злодейский. // В такой альбом, мои друзья, // Признаться, рад писать и
я, // Уверен будучи душою, //
Что всякий мой усердный вздор // Заслужит благосклонный взор // И
что потом с улыбкой злою // Не станут важно разбирать, // Остро иль нет
я мог соврать.
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, //
Я перестану быть поэтом, // В
меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь
до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства //
Я грозно в нем изображу, // Но просто вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны // Да нравы нашей старины.
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж
я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало,
я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня!
до того ли? //
Что нужды
мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна
я… // Да
что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука своего». —
—
Я приехал вам объявить сообщенное
мне извещение,
что вы находитесь под судом
до времени окончания решения по вашему делу.