Неточные совпадения
Всё это проговорил Камышев заикаясь, вертя между пальцами карандаш
и глядя себе ноги. Кончил он
тем, что сильно сконфузился
и замигал глазами. Мне стало жаль его.
Рядом с графом за
тем же столом сидел какой-то неизвестный мне толстый человек с большой стриженой головой
и очень черными бровями. Лицо этого было жирно
и лоснилось, как спелая дыня. Усы длиннее, чем у графа, лоб маленький, губы сжаты,
и глаза лениво
глядят на небо… Черты лица расплылись, но,
тем не менее, они жестки, как высохшая кожа. Тип не русский… Толстый человек был без сюртука
и без жилета, в одной сорочке, на которой темнели мокрые от пота места. Он пил не чай, а зельтерскую воду.
У меня же, помню, затеплилось в груди хорошее чувство. Я был еще поэтом
и в обществе лесов, майского вечера
и начинающей мерцать вечерней звезды мог
глядеть на женщину только поэтом… Я смотрел на девушку в красном с
тем же благоговением, с каким привык
глядеть на леса, горы, лазурное небо. У меня еще тогда осталась некоторая доля сентиментальности, полученной мною в наследство от моей матери-немки.
Теперь, когда я пишу эти строки, в мои теплые окна злобно стучит осенний дождь
и где-то надо мной воет ветер. Я
гляжу на темное окно
и на фоне ночного мрака силюсь создать силою воображения мою милую героиню…
И я вижу ее с ее невинно-детским, наивным, добрым личиком
и любящими глазами. Мне хочется бросить перо
и разорвать, сжечь
то, что уже написано. К чему трогать память этого молодого, безгрешного существа?
Я согласился бы
и год просидеть неподвижно
и глядеть на нее — до
того хороша она была в этот вечер.
На меня
глядела она серьезно, снизу вверх, вопрошающе; когда же ее глаза переходили с меня на графа или поляка,
то я начинал читать в них обратное: взгляд сверху вниз
и смех…
Урбенин сел. Граф выпил коньяку
и начал излагать ему план своих будущих действий в области рационального хозяйства. Говорил он долго, утомительно,
то и дело повторяясь
и меняя
тему. Урбенин слушал его, как серьезные люди слушают болтовню детей
и женщин, лениво
и внимательно… Он ел ершовую уху
и печально
глядел в свою тарелку.
— То-то… по лику вижу… А я стою вот тут
и гляжу… Мир
и есть мир. Суета сует… Взглянь-ка! Немцу помирать надо, а он о суете заботится… Видишь?
Щадя целомудрие Павла Ивановича
и зная его отвращение к графу, я многое скрыл, многого коснулся только слегка, но,
тем не менее, несмотря даже на игривость моего тона, на карикатурный пошиб моей речи, доктор во всё время моего рассказа
глядел мне в лицо серьезно,
то и дело покачивая головой
и нетерпеливо подергивая течами.
Не скажи Калинин
той фразы
и не будь я так глупо горд
и щепетилен, быть может, мне не понадобилось бы оглядываться, а ей —
глядеть на меня такими глазами…
«Какая она, в самом деле, хорошенькая! — думал я,
глядя на ее шейку
и пухленький подбородок. — Если бы мне предложили выбирать кого-нибудь из двух — Наденьку или ее,
то я остановился бы на этой… Эта естественнее, свежей, натура у нее шире
и размашистей… Попадись она в хорошие руки — из нее многое можно было бы сделать! А
та угрюма, мечтательна… умна».
Служат долго, до
того долго, что рука моя устает держать венец,
и дамы, любящие вообще смотреть венчанье, перестают
глядеть на молодых.
Если кто из бывших со мною в церкви найдет это описание неполным
и не совсем точным,
тот пусть припишет эти промахи головной боли
и названному душевному настроению, мешавшим мне наблюдать
и подмечать… Конечно, знай я тогда, что мне придется писать роман, я не
глядел бы в землю, как в описываемое утро,
и не обратил бы внимания на головную боль!
Кто привык к паутине, плесени
и цыганскому гиканью графских аппартаментов,
тому странно было
глядеть на эту будничную, прозаическую толпу, нарушавшую своей обыденной болтовней тишину ветхих, оставленных покоев. Эта пестрая, шумная толпа походила на стаю Скворцов, мимолетом опустившуюся отдохнуть на заброшенное кладбище, или — да простит мне это сравнение благородная птица! — на стаю аистов, опустившихся в одни из сумерек перелетных дней на развалины заброшенного замка.
Глядя на его согнувшееся тело
и на выражение боли,
то и дело мелькавшее на его испитом лице, можно было подумать, что он ездил верхом впервые.
— Таким тоном разговаривают с развратными
и продажными женщинами, — проговорила она. — Ты меня такой считаешь… ну
и ступай к
тем, святым!.. Я здесь хуже, подлее всех… Ты, когда ехал с этой добродетельной Наденькой, боялся
глядеть на меня… Ну,
и иди к ним! Чего же стоишь? Иди!
Я
глядел на его рисующую руку
и, казалось, узнавал в ней
ту самую железную, мускулистую руку, которая одна только могла в один прием задушить спящего Кузьму, растерзать хрупкое тело Ольги. Мысль, что я вижу перед собой убийцу, наполняла мою душу непривычным чувством ужаса
и страха… не за себя — нет! — а за него, за этого красивого
и грациозного великана… вообще за человека…
— Если не шутите,
то поздравляю вас с открытием, — засмеялся Камышев, всё еще не
глядя на меня. — Впрочем, судя по дрожи вашего голоса
и по вашей бледности, трудно допустить, что вы шутите. Экий вы нервный!
Это фамильярное «батенька» меня покоробило: оно плохо вязалось с
теми извинениями
и смущением, которыми началась наша беседа. Скоро я заметил, что Камышев
глядел на меня снисходительно, свысока
и почти любовался моим неуменьем выпутаться из массы волновавших меня вопросов…
Неточные совпадения
Он в
том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел
и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой //
И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не
глядел.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было,
гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Ей-ей! не
то, чтоб содрогнулась // Иль стала вдруг бледна, красна… // У ней
и бровь не шевельнулась; // Не сжала даже губ она. // Хоть он
глядел нельзя прилежней, // Но
и следов Татьяны прежней // Не мог Онегин обрести. // С ней речь хотел он завести //
И —
и не мог. Она спросила, // Давно ль он здесь, откуда он //
И не из их ли уж сторон? // Потом к супругу обратила // Усталый взгляд; скользнула вон… //
И недвижим остался он.
Желать обнять у вас колени //
И, зарыдав, у ваших ног // Излить мольбы, признанья, пени, // Всё, всё, что выразить бы мог, // А между
тем притворным хладом // Вооружать
и речь
и взор, // Вести спокойный разговор, //
Глядеть на вас веселым взглядом!..
Весь вечер Ленский был рассеян, //
То молчалив,
то весел вновь; // Но
тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды //
И брал на них одни аккорды, //
То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она
глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». —
И на крыльцо.