Неточные совпадения
Лопахин. На сколько же это опоздал поезд? Часа на два
по крайней мере. (Зевает и потягивается.) Я-то хорош, какого дурака свалял! Нарочно приехал сюда, чтобы на станции встретить, и вдруг проспал… Сидя уснул. Досада… Хоть бы ты
меня разбудила.
Помню, когда
я был мальчонком лет пятнадцати, отец мой покойный — он тогда здесь на деревне в лавке торговал — ударил
меня по лицу кулаком, кровь пошла из носу…
Любовь Андреевна. Детская, милая моя, прекрасная комната…
Я тут спала, когда была маленькой… (Плачет.) И теперь
я как маленькая… (Целует брата, Варю, потом опять брата.) А Варя по-прежнему все такая же, на монашку похожа. И Дуняшу
я узнала… (Целует Дуняшу.)
Аня. Приезжаем в Париж, там холодно, снег. По-французски говорю
я ужасно. Мама живет на пятом этаже, прихожу к ней, у нее какие-то французы, дамы, старый патер с книжкой, и накурено, неуютно.
Мне вдруг стало жаль мамы, так жаль,
я обняла ее голову, сжала руками и не могу выпустить. Мама потом все ласкалась, плакала…
Аня. Дачу свою около Ментоны она уже продала, у нее ничего не осталось, ничего. У
меня тоже не осталось ни копейки, едва доехали. И мама не понимает! Сядем на вокзале обедать, и она требует самое дорогое и на чай лакеям дает
по рублю. Шарлотта тоже. Яша тоже требует себе порцию, просто ужасно. Ведь у мамы лакей Яша, мы привезли его сюда…
Аня(печально). Это мама купила. (Идет в свою комнату, говорит весело, по-детски.) А в Париже
я на воздушном шаре летала!
(Стоит около двери.) Хожу
я, душечка, цельный день
по хозяйству и все мечтаю. Выдать бы тебя за богатого человека, и
я бы тогда была покойной, пошла бы себе в пустынь, потом в Киев… в Москву, и так бы все ходила
по святым местам… Ходила бы и ходила. Благолепие!..
Лопахин. Ваш брат, вот Леонид Андреич, говорит про
меня, что
я хам,
я кулак, но это
мне решительно все равно. Пускай говорит. Хотелось бы только, чтобы вы
мне верили по-прежнему, чтобы ваши удивительные, трогательные глаза глядели на
меня, как прежде. Боже милосердный! Мой отец был крепостным у вашего деда и отца, но вы, собственно вы, сделали для
меня когда-то так много, что
я забыл все и люблю вас, как родную… больше, чем родную.
Лопахин. Вы будете брать с дачников самое малое
по двадцать пять рублей в год за десятину, и если теперь же объявите, то,
я ручаюсь чем угодно, у вас до осени не останется ни одного свободного клочка, все разберут. Одним словом, поздравляю, вы спасены. Местоположение чудесное, река глубокая. Только, конечно, нужно поубрать, почистить, например, скажем, снести все старые постройки, вот этот дом, который уже никуда не годится, вырубить старый вишневый сад…
Пищик. Человек, надо правду говорить… достойнейший… И моя Дашенька… тоже говорит, что… разные слова говорит. (Храпит, но тотчас же просыпается.) А все-таки, многоуважаемая, одолжите
мне… взаймы двести сорок рублей… завтра
по закладной проценты платить…
Пищик. Найдутся. (Смеется.) Не теряю никогда надежды. Вот, думаю, уж все пропало, погиб, ан глядь, — железная дорога
по моей земле прошла, и…
мне заплатили. А там, гляди, еще что-нибудь случится не сегодня-завтра… Двести тысяч выиграет Дашенька… у нее билет есть.
Когда
я была маленькой девочкой, то мой отец и мамаша ездили
по ярмаркам и давали представления, очень хорошие.
Лопахин. Знаете,
я встаю в пятом часу утра, работаю с утра до вечера, ну, у
меня постоянно деньги свои и чужие, и
я вижу, какие кругом люди. Надо только начать делать что-нибудь, чтобы понять, как мало честных, порядочных людей. Иной раз, когда не спится,
я думаю: господи, ты дал нам громадные леса, необъятные поля, глубочайшие горизонты, и, живя тут, мы сами должны бы по-настоящему быть великанами…
Он просит прощения, умоляет приехать, и по-настоящему
мне следовало бы съездить в Париж, побыть возле него.
Он, значит,
по пяти надбавляет,
я по десяти…
Эй, музыканты, играйте,
я желаю вас слушать! Приходите все смотреть, как Ермолай Лопахин хватит топором
по вишневому саду, как упадут на землю деревья! Настроим мы дач, и наши внуки и правнуки увидят тут новую жизнь… Музыка, играй!
Оставь, оставь… Дай
мне хоть двести тысяч, не возьму.
Я свободный человек. И все, что так высоко и дорого цените вы все, богатые и нищие, не имеет надо
мной ни малейшей власти, вот как пух, который носится
по воздуху.
Я могу обходиться без вас,
я могу проходить мимо вас,
я силен и горд. Человечество идет к высшей правде, к высшему счастью, какое только возможно на земле, и
я в первых рядах!
Яша(обиженно). Утром
я говорил Егору. Что ж спрашивать
по десяти раз!
Епиходов. Долголетний Фирс,
по моему окончательному мнению, в починку не годится, ему надо к праотцам. А
я могу ему только завидовать. (Положил чемодан на картонку со шляпой и раздавил.) Ну, вот, конечно. Так и знал. (Уходит.)
Вы это очень хорошо знаете, Ермолай Алексеич;
я мечтала… выдать ее за вас, да и
по всему видно было, что вы женитесь. (Шепчет Ане, та кивает Шарлотте, и обе уходят.) Она вас любит, вам она
по душе, и не знаю, не знаю, почему это вы точно сторонитесь друг друга. Не понимаю!
Неточные совпадения
Но
я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она за
мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто
по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто
по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; //
По гордой лире Альбиона // Он
мне знаком, он
мне родной. // Ночей Италии златой //
Я негой наслажусь на воле // С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; // С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и любви.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от
меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И,
по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или
по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! //
Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной,
я сказал. //
Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, //
По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход //
По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.