И чувство безутешной скорби готово было овладеть ими. Но казалось им, кто-то смотрит с высоты неба, из синевы, оттуда, где звезды, видит всё, что происходит в Уклееве, сторожит. И как ни велико зло, всё же ночь тиха и прекрасна,
и всё же в божьем мире правда есть и будет, такая же тихая и прекрасная, и всё на земле только ждет, чтобы слиться с правдой, как лунный свет сливается с ночью.
Неточные совпадения
Сам он имел неинтересную, незаметную наружность; при слабом, нездоровом сложении
и при небольшом росте у него были полные, пухлые щеки, точно он надувал их; глаза не мигали,
и взгляд был острый, бородка рыжая, жидкая,
и, задумавшись, он
всё совал ее в рот
и кусал;
и к тому
же он часто выпивал,
и это было заметно по его лицу
и походке.
Потом у себя дома Анисим
всё ходил по комнатам
и посвистывал или
же, вдруг вспомнив о чем-то, задумывался
и глядел в пол неподвижно, пронзительно, точно взглядом хотел проникнуть глубоко в землю.
— А что
же? Там не деревня. Зайдешь в ресторан подзакусить, спросишь того-другого, компания соберется, выпьешь — ан глядишь, уже рассвет,
и пожалуйте по три или по четыре рубля с каждого. А когда с Самородовым, так тот любит, чтоб после
всего кофий с коньяком, а коньяк по шести гривен рюмочка-с.
— Анисим
и ты, деточка, любите друг дружку, живите по-божески, деточки,
и царица небесная вас не оставит. — Он припал к плечу старика
и всхлипнул. — Григорий Петров, восплачем, восплачем от радости! — проговорил он тонким голоском
и тотчас
же вдруг захохотал
и продолжал громко, басом: — Хо-хо-хо!
И эта хороша у тебя невестка!
Всё, значит, в ней на место,
всё гладенько, не громыхнет,
вся механизма в исправности, винтов много.
После шипучего
все стали садиться за стол. Гости говорили, двигая стульями. Пели
и сенях певчие, играла музыка,
и в это
же время на дворе бабы величали,
все в один голос, —
и была какая-то ужасная, дикая смесь звуков, от которой кружилась голова.
Липа сидела окаменелая,
всё с тем
же выражением, как в церкви. Анисим, с тех пор как познакомился с ней, не проговорил с ней ни одного слова, так что до сих пор не знал, какой у нее голос;
и теперь, сидя рядом, он
всё молчал
и пил английскую горькую, а когда охмелел, то заговорил, обращаясь к тетке, сидевшей напротив...
Одна старуха вела мальчика в большой шапке
и в больших сапогах; мальчик изнемог от жары
и тяжелых сапог, которые не давали его ногам сгибаться в коленях, но
всё же изо
всей силы, не переставая, дул в игрушечную трубу; уже спустились вниз
и повернули в улицу, а трубу
всё еще было слышно.
До дома было, вероятно, верст двенадцать, но сил не хватало, не было соображения, как идти; месяц блестел то спереди, то справа,
и кричала
всё та
же кукушка, уже осипшим голосом, со смехом, точно дразнила: ой, гляди, собьешься с дороги!
Около Кузьменок подводы свернули на шоссе, а Липа пошла дальше. Уже светало. Когда она спускалась в овраг, то уклеевские избы
и церковь прятались в тумане. Было холодно,
и казалось ей, что кричит
всё та
же кукушка.
Хозяином считается, как
и тогда, старик Григорий Петрович, на самом
же деле
всё перешло в руки Аксиньи; она
и продает,
и покупает,
и без ее согласия ничего нельзя сделать. Кирпичный завод работает хорошо; оттого, что требуют кирпич на железную дорогу, цена его дошла до двадцати четырех рублей за тысячу; бабы
и девки возят на станцию кирпич
и нагружают вагоны
и получают за это по четвертаку в день.
Об Анисиме стали забывать. Как-то пришло от него письмо, написанное в стихах, на большом листе бумаги в виде прошения,
всё тем
же великолепным почерком. Очевидно,
и его друг Самородов отбывал с ним вместе наказание. Под стихами была написана некрасивым, едва разборчивым почерком одна строчка: «Я
всё болею тут, мне тяжко, помогите ради Христа».
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: //
Всё те
же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
Но в них не видно перемены; //
Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены //
Всё тот
же тюлевый чепец; //
Всё белится Лукерья Львовна, //
Всё то
же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так
же глуп, // Семен Петрович так
же скуп, // У Пелагеи Николавны //
Всё тот
же друг мосье Финмуш, //
И тот
же шпиц,
и тот
же муж; // А он,
всё клуба член исправный, //
Всё так
же смирен, так
же глух //
И так
же ест
и пьет за двух.
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра
же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь
и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» //
И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем
же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче
всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий //
И нашей братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, //
И всё одно
и то
же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав,
и верно нам укажешь // Трубу, личину
и кинжал, //
И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,