Неточные совпадения
Вот
я опять в
своем старом гнезде, в котором не был — страшно вымолвить — целых девять лет.
Я его взял к себе в камердинеры;
своего петербургского
я бросил в Москве: очень уж он любил стыдить
меня и давать чувствовать
свое превосходство в столичном обращении.
Одна Нефка дольше всех жила — и та не дождалась
меня, как Аргос дождался Улисса; не пришлось ей увидеть бывшего хозяина и товарища по охоте
своими потускневшими глазами.
Воспоминания детства сперва нахлынули на
меня… куда
я ни шел, на что ни взглядывал, они возникали отовсюду, ясные, до малейших подробностей ясные, и как бы неподвижные в
своей отчетливой определенности…
Вообрази! сидя на плотине, под ракитой,
я вдруг неожиданно заплакал и долго бы проплакал, несмотря на
свои уже преклонные лета, если бы не устыдился проходившей бабы, которая с любопытством посмотрела на
меня, потом, не обращая ко
мне лица, прямо и низко поклонилась и прошла мимо.
Вот каким грезам предавался твой почти сорокалетний друг, сидя, одинокий, в
своем одиноком домишке! Что, если бы кто подсмотрел
меня? Ну, так что ж?
Я бы нисколько не устыдился. Стыдиться — это тоже признак молодости; а
я, знаешь ли, почему стал замечать, что стараюсь? Вот почему.
Я теперь стараюсь преувеличивать перед самим собою
свои веселые ощущения и укрощать грустные, а в дни молодости
я поступал совершенно наоборот. Бывало, носишься с
своей грустью, как с кладом, и совестишься веселого порыва…
Я, в
свою очередь, останавливаюсь и с бодростью подсудимого, которого ведут к допросу, отвечаю: «
Я такой-то», а сам гляжу, как баран, на господина с усами и думаю про себя: «А ведь
я его видал где-то!»
—
Я, говорит, очень обрадовался, когда услыхал, что вы приехали в
свою деревню, к нам в соседство. Впрочем, не
я один обрадовался.
В
свою деревню
мне ехать не хотелось: отец мой недавно скончался, близких родных у
меня не было,
я боялся одиночества, скуки…
Когда
я познакомился с Верой Николаевной, она, представь себе, ни в одном городе не бывала отроду, даже в
своем уездном.
Она до того приучила себя не давать воли
своим чувствам, что даже стыдилась выказывать страстную любовь
свою к дочери; она ни разу не поцеловала ее при
мне, никогда не называла ее уменьшительным именем, всегда — Вера.
Мать не мешала нам; сама дочь не любила быть без матери, и
я, с
своей стороны, тоже не чувствовал потребности уединенной беседы.
Однажды, поглядев на
меня внимательно и, по обыкновению
своему, тихонько подпершись рукою, она сказала: «
Мне сдается, что Б. хороший человек; но положиться на него нельзя».
Мало того: в тот же день
я объявил о
своем намерении, только не Вере Николаевне, как бы следовало ожидать, а самой Ельцовой.
Ты, злодей, вероятно, смеешься теперь надо
мною, сидя за
своим директорским столом; а
я все-таки тебе напишу, какое впечатление она произведет на
меня. Прощай! До следующего письма.
Она смотрела на
меня своим спокойным взором. Птицы так смотрят, когда не боятся.
Во всяком случае,
я очень рад этому соседству, рад возможности видеться с умным, простым, светлым существом; а что будет дальше, узнаешь в
свое время.
Я оглянулся. Закрывая собою заходившее солнце, вздымалась огромная темно-синяя туча; видом
своим она представляла подобие огнедышащей горы; ее верх широким снопом раскидывался по небу; яркой каймой окружал ее зловещий багрянец и в одном месте, на самой середине, пробивал насквозь ее тяжелую громаду, как бы вырываясь из раскаленного жерла…
Сколько раз думал
я, глядя на Веру: да, прав Гёте: «Добрый человек в неясном
своем стремлений всегда чувствует, где настоящая дорога».
Она избегала
меня и битых четыре часа играла с мужем, няней и гувернанткой в
свои козыри!
Я прикорнул на дне лодки, недалеко от ее ног; немец достал трубку, закурил
свой кнастер и — вообрази — запел довольно приятным басом.
Когда
я дошел до стиха: «Глаза мои, зачем вы опускаетесь?» — она слегка приподняла
свои глаза (
я сидел ниже ее: взор ее падал на
меня сверху) и долго смотрела вдаль, щурясь от ветра…
Я предложил ей
свое пальто; она накинула его себе на плечи.
—
Я не так выразилась, — промолвила она, —
я хотела сказать: что за охота мечтать о самой себе, о
своем счастии? О нем думать нечего; оно не приходит — что за ним гоняться! Оно как здоровье: когда его не замечаешь, значит, оно есть.
Дед Веры поразил
меня сходством с
своей дочерью.
Я знаю, что
мне под сорок лет, что она жена другого, что она любит
своего мужа;
я очень хорошо знаю, что от несчастного чувства, которое
мною овладело,
мне, кроме тайных терзаний и окончательной растраты жизненных сил, ожидать нечего, —
я всё это знаю,
я ни на что не надеюсь и ничего не хочу; но от этого
мне не легче.
Я не могу перечесть это письмо; оно у
меня вырвалось невольно, как стон.
Я не могу ничего прибавить, ничего рассказать… Дай срок:
я приду в себя, овладею
своею душою,
я буду говорить с тобою, как мужчина, а теперь
мне бы хотелось прислонить мою голову к твоей груди и…
произнесла она голосом до того страшным, что
я бросился бежать. Она почти всё время
своей болезни бредила «Фаустом» и матерью
своей, которую называла то Мартой, то матерью Гретхен.
Напрасно говорю
я себе, что
я не мог ожидать такой мгновенной развязки, что она
меня самого поразила
своей внезапностью, что
я не подозревал, какое существо была Вера. Она, точно, умела молчать до последней минуты.
Мне следовало бежать, как только
я почувствовал, что люблю ее, люблю замужнюю женщину; но
я остался — и вдребезги разбилось прекрасное создание, и с немым отчаянием гляжу
я на дело рук
своих.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили
своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко
мне златой!..
Ее сомнения смущают: // «Пойду ль вперед, пойду ль назад?.. // Его здесь нет.
Меня не знают… // Взгляну на дом, на этот сад». // И вот с холма Татьяна сходит, // Едва дыша; кругом обводит // Недоуменья полный взор… // И входит на пустынный двор. // К ней, лая, кинулись собаки. // На крик испуганный ея // Ребят дворовая семья // Сбежалась шумно. Не без драки // Мальчишки разогнали псов, // Взяв барышню под
свой покров.
«
Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен
я! // Кто будет там?
своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души
своей // Она проникнута; не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. //
Я не ропщу: зачем роптать? // Не может он
мне счастья дать».
Мне памятно другое время! // В заветных иногда мечтах // Держу
я счастливое стремя… // И ножку чувствую в руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло в увядшем сердце кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою
своей; // Они не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: // Слова и взор волшебниц сих // Обманчивы… как ножки их.