Неточные совпадения
Элеонора Карповна в первой молодости отличалась, вероятно,
тем,
что французы, неизвестно почему, называют «красотою диавола»,
то есть свежестью; но когда я
с ней познакомился, она невольно напоминала взору добрый кусок говядины, только
что выложенный мясником на опрятный мраморный стол.
— Я сегодня по твоей милости был в весьма неловком положении, — говорил я в
тот же вечер Фустову, возвращаясь
с ним домой. — Ты мне сказал,
что эта… как бишь ее? Сусанна — дочь господина Ратча, а она его падчерица.
— Она хорошо играет на фортепиано, — проговорил он сквозь зубы. — Только она очень дика, предваряю! — прибавил он
с легкою ужимкой. Он словно раскаивался в
том,
что познакомил меня
с нею.
—
Что я вас хотел попросить, Александр Давыдыч… Нельзя ли как-нибудь старца моего вразумить… Вы вот дуэты
с ним разыгрываете… Дает мне пять синеньких в месяц… Это
что же такое?! На табак не хватает. Еще толкует: не делай долгов! Я бы его на мое место посадил и посмотрел бы! Я ведь никаких пенсий не получаю; не
то что иные (Виктор произнес это последнее слово
с особенным ударением). А деньжищев у него много, я знаю. Со мной Лазаря петь нечего, меня не проведешь. Шалишь! Руки-то себе нагрел тоже… ловко!
Почувствовала ли она в моем обращении
с нею
то невольное, мне самому неизъяснимое уважение, которое, больше
чем любопытство, больше даже
чем участие, она во мне возбуждала, находилась ли она в
тот день в смягченном расположении духа, только она вдруг подошла к фортепиано и, нерешительно положив руку на клавиши и склонив немного голову через плечо назад ко мне, спросила меня,
что я хочу, чтоб она сыграла?
Я
с детства любил музыку, но в
то время я еще плохо понимал ее, мало был знаком
с произведениями великих мастеров, и если бы г. Ратч не проворчал
с некоторым неудовольствием: «Aha, wieder dieser Beethoven!» [А, опять этот Бетховен! (нем.).], я бы не догадался,
что именно выбрала Сусанна.
— Вы принадлежите к двум различным музыкальным поколеньям, — начал я
с насильственною развязностью, самою этою развязностью желая дать понять,
что я ничего не замечаю, — а потому не удивительно,
что вы не сходитесь в своих мнениях… Но, Иван Демьяныч, вы мне позволите стать на сторону… более молодого поколения. Я профан, конечно; но признаюсь вам, ничего в музыке еще не произвело на меня такого впечатления, как
та… как
то,
что Сусанна Ивановна нам сейчас сыграла.
— И почему вы полагаете, — закричал он, весь еще багровый от кашля, —
что мы желаем завербовать вас в наш лагерь? (Он выговорил Lager по-немецки.) Нисколько нам это не нужно, бардзо дзенкуем! [Премного благодарны! (польск.).] Вольному воля, спасенному спасение! А
что касательно двух поколений,
то это точно: нам, старикам,
с вами, молодыми, жить трудно, очень трудно! Наши понятия ни в
чем не согласны: ни в художестве, ни в жизни, ни даже в морали. Не правда ли, Сусанна Ивановна?
Не помню, какой актер исполнял роль Чацкого, но очень хорошо помню,
что он был невыразимо дурен; сперва появился в венгерке и в сапогах
с кисточками, а потом во фраке модного в
то время цвета «flamme de punch» [«Пуншевого пламени» (фр.).], и фрак этот на нем сидел, как на нашем старом дворецком.
Виктор рассказал нам со всеми подробностями, как он в одном приятном доме встретил этого офицера-гвардейца, очень милого малого и хорошей фамилии, только без царя в голове; как они познакомились, как он, офицер
то есть, вздумал для шутки предложить ему, Виктору, играть в дурачки старыми картами, почти
что на орехи и
с тем условием, чтоб офицеру играть на счастие Вильгельмины, а Виктору на свое собственное счастие; как потом пошло дело на пари.
— А
то,
что я еще не ослеп и отлично вижу все,
что у меня перед носом делается: шуры-то-муры ваши
с сестрицей моей я вижу… И ничего я против этого не имею, потому: во-первых, не в моих правилах, а во-вторых, моя сестрица, Сусанна Ивановна, сама через все тяжкие прошла… Только меня-то за
что же презирать?
Я до
того изумился,
что слова не промолвил, а она приблизилась к окну и, прислонившись к стене плечом, осталась неподвижною; только грудь судорожно поднималась и глаза блуждали, и
с легким оханьем вырывалось дыхание из помертвелых губ.
Голос Сусанны утихал
с каждым словом, и вся она утихала. Но мне это спокойствие казалось еще страшнее,
чем те недавние рыдания.
— Однако позвольте, Сусанна Ивановна, — начал я, — почему же вы полагаете,
что Александр Давыдыч имел разговор…
с тем человеком?
Иван Матвеич до самой смерти казался моложавым: щеки у него были розовые, зубы белые, брови густые и неподвижные, глаза приятные и выразительные — светлые черные глаза, настоящий агат; он вовсе не был капризен и обходился со всеми, даже со слугами, очень учтиво… Но боже мой! как мне было тяжело
с ним,
с какою радостью я всякий раз от него уходила, какие нехорошие мысли возмущали меня в его присутствии! Ах, я не была в них виновата!.. Не виновата я в
том,
что из меня сделали…
И между
тем единственная заслуга г. Командора в последнее время состояла только в
том,
что он всякий раз восклицал: «Bien joue, mal reussi!» [«Сыграно хорошо, а удалось плохо!» (фр.).], когда Иван Матвеич, играя
с г. Ратчем на биллиарде, давал промах или не попадал в лузу; да еще, когда Иван Матвеич обращался к нему за столом
с вопросом вроде, например, следующего: «N'est-ce pas, M. le Commandeur, c'est Montesquieu qui a dit cela dans ses „Lettres Persanes“?» [«Не правда ли, г.
Бог знает, сдержала ли бы я свою клятву и не смягчилось ли бы мое сердце, не превозмогла ли бы я своей робости, своего стыда, своей гордости… но
с Иваном Матвеичем случилось
то же самое,
что с моей матушкой.
Семен Матвеич придерживался всего национального, сам называл себя русаком, смеялся над немецкой одеждой, которую, однако, носил; сослал в дальнюю деревню повара, за воспитание которого Иван Матвеич заплатил большие деньги, — сослал его за
то,
что тот не сумел приготовить рассольника
с гусиными шейками.
Г-н Ратч попытался подделаться и к нему; но, убедившись в бесполезности своих усилий, тотчас сам стал к нему в отношения враждебные, и не только не скрыл их от Семена Матвеича, но, напротив, старался их выказать, причем выражал сожаление о
том,
что ему не посчастливилось
с молодым наследником.
Чтение этой тетради до
того меня смутило, впечатление, произведенное посещением Сусанны, было так велико,
что я не мог уснуть всю ночь и рано поутру послал
с эстафетой к Фустову письмо, в котором заклинал его вернуться как можно скорее в Москву, так как его отсутствие могло иметь самые тяжелые последствия.
Я бросился к нему, обнял его, горячо поблагодарил его за
то,
что он меня послушался, и, передав в двух словах мой разговор
с Сусанной, — вручил ему ее тетрадку.
— Виктор Иваныч жалуются,
что саней им долго не закладывают, — перебила меня вошедшая служанка,
та самая, которую я видел в передней. Лицо ее, по-прежнему заспанное, поразило меня в этот раз
тем выражением дерзкой грубости, какое появляется у слуг, когда они знают,
что господа от них зависят и не решатся ни бранить их, ни взыскивать
с них.
Отсутствие женского пола (ибо не было возможности причислить к нему двух теток Элеоноры Карповны, сестер колбасника, да еще какую-то кривобокую девицу в синих очках на синем носе), отсутствие приятельниц и подруг меня сперва поразило; но, поразмыслив, я сообразил,
что Сусанна,
с ее нравом, воспитанием,
с ее воспоминаниями, не могла иметь подруг в
той среде, где она жила.
Господи!
Что тут произошло! Точно дикий зверь, который до
тех пор лишь изредка ворчал и шевелился в нас, вдруг сорвался
с цепи и встал на дыбы, во всей безобразной красе своего взъерошенного загривка. Казалось, все втайне ожидали «скандала», как естественной принадлежности и разрешения пира, и так и ринулись все, так и подхватили… Тарелки, стаканы зазвенели, покатились, стулья опрокинулись, поднялся пронзительный крик, руки замахали по воздуху, фалды взвились, и завязалась драка!
Может быть; а может быть и
то,
что она вовсе не так страстно любила Фустова;
что она не ошиблась в нем, а только возложила на него свои последние надежды и не в состоянии была примириться
с мыслию,
что даже этот человек тотчас, по первому слову сплетника,
с презрением отвернулся от нее!
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как
с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И
то сказать,
что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь //
С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво,
с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин
с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал,
что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине
с своей душой // Был недоволен сам собой.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где?
что там такое?» — // «Ну,
что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В
то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить
с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в
том, //
Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.