Неточные совпадения
Он
и поводил глазами,
и улыбался,
и подпирал голову, как это делают мальчики, которые знают, что на них охотно заглядываются.
Старики — те за ней
и не гонялись; она сама сходила в их создания, откуда — Бог
весть, с неба, что ли.
Между тем Елена
повела обоих приятелей в беседку из акаций, с деревянным столиком посередине
и скамейками вокруг. Шубин оглянулся, подпрыгнул несколько раз
и, промолвив шепотом: «Подождите!», сбегал к себе в комнату, принес кусок глины
и начал лепить фигуру Зои, покачивая головой, бормоча
и посмеиваясь.
—
И нисколько это все не нужно, — проговорил сквозь зубы Николай Артемьевич
и снова принялся шагать по комнате. — Я совсем не к тому речь
вел.
Некоторые из них были без сюртуков, без галстухов
и даже без жилетов
и до того неистово кричали bis, что Анна Васильевна
велела поскорее отъехать на другой конец пруда.
—
И вы только для того, чтобы мне это сказать,
велели всем выйти?
В четыре часа без десяти минут к крыльцу стаховской дачи подъехала ямская карета,
и человек еще молодой, благообразной наружности, просто
и изящно одетый, вышел из нее
и велел доложить о себе. Это был Егор Андреевич Курнатовский.
Он нашел его лежащего на диване в беспамятстве, не раздетого. Лицо его страшно изменилось. Берсенев тотчас приказал хозяину с хозяйкой раздеть его
и перенесть на постель, а сам бросился к доктору
и привез его. Доктор прописал разом пиявки, мушки, каломель
и велел пустить кровь.
Берсенев прислонился к двери. Чувство горестное
и горькое, не лишенное какой-то странной отрады, сдавило ему сердце. «Мой добрый друг!» — подумал он
и повел плечом.
Наконец, на девятый день, перелом совершился. Елена сидела в гостиной подле Анны Васильевны
и, сама не понимая, что делала, читала ей Московские ведомости; Берсенев вошел. Елена взглянула на него (как быстр,
и робок,
и проницателен,
и тревожен был первый взгляд, который она на него всякий раз бросала!)
и тотчас же догадалась, что он принес добрую
весть. Он улыбался; он слегка кивал ей; она приподнялась ему навстречу.
На другое утро Инсаров получил по городской почте коротенькую записку. «Жди меня, — писала ему Елена, —
и вели всем отказывать. А.П. не придет».
Они вернулись к гондоле, сели
и велели везти себя, не спеша, по Canal Grande.
Елена боялась холода церквей для Инсарова; но она вспомнила об академии delle Belle arti [Изящных искусств (ит.).]
и велела гондольеру ехать туда.
Они приехали в гостиницу, побежали в свою комнату
и велели подать себе обедать.
С тех пор минуло уже около пяти лет,
и никакой
вести не приходило больше об Елене.
— Я вот что намерен сказать, — продолжал он холодно и спокойно, — и я прошу тебя выслушать меня. Я признаю, как ты знаешь, ревность чувством оскорбительным и унизительным и никогда не позволю себе руководиться этим чувством; но есть известные законы приличия, которые нельзя преступать безнаказанно. Нынче не я заметил, но, судя по впечатлению, какое было произведено на общество, все заметили, что ты
вела и держала себя не совсем так, как можно было желать.
— Кто такой Аркадий Николаич? — проговорил Базаров как бы в раздумье. — Ах да! птенец этот! Нет, ты его не трогай: он теперь в галки попал. Не удивляйся, это еще не бред. А ты пошли нарочного к Одинцовой, Анне Сергеевне, тут есть такая помещица… Знаешь? (Василий Иванович кивнул головой.) Евгений, мол, Базаров кланяться
велел и велел сказать, что умирает. Ты это исполнишь?
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька
и мать //
Велели звать,
и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу //
И всякого такого сброду…» — // «
И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; //
И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем //
И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; //
И кстати я замечу в скобках, // Что речь
веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях
и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Перескажу простые речи // Отца иль дяди-старика, // Детей условленные встречи // У старых лип, у ручейка; // Несчастной ревности мученья, // Разлуку, слезы примиренья, // Поссорю вновь,
и наконец // Я
поведу их под венец… // Я вспомню речи неги страстной, // Слова тоскующей любви, // Которые в минувши дни // У ног любовницы прекрасной // Мне приходили на язык, // От коих я теперь отвык.
Их дочки Таню обнимают. // Младые грации Москвы // Сначала молча озирают // Татьяну с ног до головы; // Ее находят что-то странной, // Провинциальной
и жеманной, //
И что-то бледной
и худой, // А впрочем, очень недурной; // Потом, покорствуя природе, // Дружатся с ней, к себе
ведут, // Целуют, нежно руки жмут, // Взбивают кудри ей по моде //
И поверяют нараспев // Сердечны тайны, тайны дев.
Привычка усладила горе, // Не отразимое ничем; // Открытие большое вскоре // Ее утешило совсем: // Она меж делом
и досугом // Открыла тайну, как супругом // Самодержавно управлять, //
И всё тогда пошло на стать. // Она езжала по работам, // Солила на зиму грибы, //
Вела расходы, брила лбы, // Ходила в баню по субботам, // Служанок била осердясь — // Всё это мужа не спросясь.