Неточные совпадения
Два часа просидели
и все шептались: «Дескать, как теперь Семен Захарыч на службе
и жалование получает,
и к его превосходительству сам являлся,
и его превосходительство сам вышел, всем ждать
велел, а Семена Захарыча мимо всех за руку в кабинет провел».
— Послушайте, — сказал Раскольников, — вот (он пошарил в кармане
и вытащил двадцать копеек; нашлись), вот, возьмите извозчика
и велите ему доставить по адресу. Только бы адрес-то нам узнать!
«Так, верно, те, которых
ведут на казнь, прилепливаются мыслями ко всем предметам, которые им встречаются на дороге», — мелькнуло у него в голове, но только мелькнуло, как молния; он сам поскорей погасил эту мысль… Но вот уже
и близко, вот
и дом, вот
и ворота. Где-то вдруг часы пробили один удар. «Что это, неужели половина восьмого? Быть не может, верно, бегут!»
Это была девушка… впрочем, она мне даже нравилась… хотя я
и не был влюблен… одним словом, молодость, то есть я хочу сказать, что хозяйка мне делала тогда много кредиту
и я
вел отчасти такую жизнь… я очень был легкомыслен…
Хотел было я ему, как узнал это все, так, для очистки совести, тоже струю пустить, да на ту пору у нас с Пашенькой гармония вышла,
и я
повелел это дело все прекратить, в самом то есть источнике, поручившись, что ты заплатишь.
— Это пусть, а все-таки вытащим! — крикнул Разумихин, стукнув кулаком по столу. — Ведь тут что всего обиднее? Ведь не то, что они врут; вранье всегда простить можно; вранье дело милое, потому что к правде
ведет. Нет, то досадно, что врут, да еще собственному вранью поклоняются. Я Порфирия уважаю, но… Ведь что их, например, перво-наперво с толку сбило? Дверь была заперта, а пришли с дворником — отперта: ну, значит, Кох да Пестряков
и убили! Вот ведь их логика.
Некто крестьянин Душкин, содержатель распивочной, напротив того самого дома, является в контору
и приносит ювелирский футляр с золотыми серьгами
и рассказывает целую
повесть: «Прибежал-де ко мне повечеру, третьего дня, примерно в начале девятого, — день
и час! вникаешь? — работник красильщик, который
и до этого ко мне на дню забегал, Миколай,
и принес мне ефту коробку, с золотыми сережками
и с камушками,
и просил за них под заклад два рубля, а на мой спрос: где взял? — объявил, что на панели поднял.
Погодя немного минут, баба в коровник пошла
и видит в щель: он рядом в сарае к балке кушак привязал, петлю сделал; стал на обрубок
и хочет себе петлю на шею надеть; баба вскрикнула благим матом, сбежались: «Так вот ты каков!» — «А
ведите меня, говорит, в такую-то часть, во всем повинюсь».
По крайней мере, дорога, по которой надо дело
вести, ясна
и доказана,
и именно коробка доказала ее.
Стало быть, приобретая единственно
и исключительно себе, я именно тем самым приобретаю как бы
и всем
и веду к тому, чтобы ближний получил несколько более рваного кафтана,
и уже не от частных, единичных щедрот, а вследствие всеобщего преуспеяния.
Зосимов
велел мне болтать с тобою дорогой
и тебя заставить болтать
и потом ему рассказать, потому что у него идея… что ты… сумасшедший или близок к тому.
Если б они
велели ему сейчас, для своей услуги, броситься с лестницы вниз головой, то он тотчас же бы это исполнил, не рассуждая
и не сомневаясь.
А я всю ночь здесь ночую, в сенях, он
и не услышит, а Зосимову
велю ночевать у хозяйки, чтобы был под рукой.
— Не войду, некогда! — заторопился он, когда отворили дверь, — спит во всю ивановскую, отлично, спокойно,
и дай бог, чтобы часов десять проспал. У него Настасья;
велел не выходить до меня. Теперь притащу Зосимова, он вам отрапортует, а затем
и вы на боковую; изморились, я вижу, донельзя.
— Что мне теперь делать, Дмитрий Прокофьич? — заговорила Пульхерия Александровна, чуть не плача. — Ну как я предложу Роде не приходить? Он так настойчиво требовал вчера отказа Петру Петровичу, а тут
и его самого
велят не принимать! Да он нарочно придет, как узнает,
и… что тогда будет?
Разумихин с благоговением смотрел на Дунечку
и гордился, что
поведет ее.
— Да-с, закуску; она вас очень
велела благодарить, что вы вчера помогли нам… без вас совсем бы нечем похоронить. —
И губы
и подбородок ее вдруг запрыгали, но она скрепилась
и удержалась, поскорей опять опустив глаза в землю.
Первые сохраняют мир
и приумножают его численно; вторые двигают мир
и ведут его к цели.
О, как я понимаю «пророка», с саблей, на коне:
велит Аллах,
и повинуйся «дрожащая» тварь!
— Я думаю, что у него очень хорошая мысль, — ответил он. — О фирме, разумеется, мечтать заранее не надо, но пять-шесть книг действительно можно издать с несомненным успехом. Я
и сам знаю одно сочинение, которое непременно пойдет. А что касается до того, что он сумеет
повести дело, так в этом нет
и сомнения: дело смыслит… Впрочем, будет еще время вам сговориться…
Он
велел их чтить
и любить, они будущее человечество…
— Сюрпризик-с, вот тут, за дверью у меня сидит, хе-хе-хе! (Он указал пальцем на запертую дверь в перегородке, которая
вела в казенную квартиру его.) — Я
и на замок припер, чтобы не убежал.
И вдруг Раскольникову ясно припомнилась вся сцена третьего дня под воротами; он сообразил, что, кроме дворников, там стояло тогда еще несколько человек, стояли
и женщины. Он припомнил один голос, предлагавший
вести его прямо в квартал. Лицо говорившего не мог он вспомнить
и даже теперь не признавал, но ему памятно было, что он даже что-то ответил ему тогда, обернулся к нему…
Тут надобно
вести себя самым деликатнейшим манером, действовать самым искусным образом, а она сделала так, что эта приезжая дура, эта заносчивая тварь, эта ничтожная провинциалка, потому только, что она какая-то там вдова майора
и приехала хлопотать о пенсии
и обивать подол по присутственным местам, что она в пятьдесят пять лет сурьмится, белится
и румянится (это известно)…
и такая-то тварь не только не заблагорассудила явиться, но даже не прислала извиниться, коли не могла прийти, как в таких случаях самая обыкновенная вежливость требует!
Соня поспешила тотчас же передать ей извинение Петра Петровича, стараясь говорить вслух, чтобы все могли слышать,
и употребляя самые отборно почтительные выражения, нарочно даже подсочиненные от лица Петра Петровича
и разукрашенные ею. Она прибавила, что Петр Петрович
велел особенно передать, что он, как только ему будет возможно, немедленно прибудет, чтобы поговорить о делах наедине
и условиться о том, что можно сделать
и предпринять в дальнейшем,
и проч.
и проч.
Случилось так, что Коля
и Леня, напуганные до последней степени уличною толпой
и выходками помешанной матери, увидев, наконец, солдата, который хотел их взять
и куда-то
вести, вдруг, как бы сговорившись, схватили друг друга за ручки
и бросились бежать. С воплем
и плачем кинулась бедная Катерина Ивановна догонять их. Безобразно
и жалко было смотреть на нее, бегущую, плачущую, задыхающуюся. Соня
и Полечка бросились вслед за нею.
— Губка-то опять, как
и тогда, вздрагивает, — пробормотал как бы даже с участием Порфирий Петрович. — Вы меня, Родион Романыч, кажется, не так поняли-с, — прибавил он, несколько помолчав, — оттого так
и изумились. Я именно пришел с тем, чтоб уже все сказать
и дело
повести на открытую.
Это я теперь, чтобы подмонтироваться, [Подмонтироваться — возбудиться (от фр. monter).]
велел подать, потому что я куда-то собираюсь,
и вы видите меня в особом расположении духа.
— Э-эх! Посидите, останьтесь, — упрашивал Свидригайлов, — да
велите себе принести хоть чаю. Ну посидите, ну, я не буду болтать вздору, о себе то есть. Я вам что-нибудь расскажу. Ну, хотите, я вам расскажу, как меня женщина, говоря вашим слогом, «спасала»? Это будет даже ответом на ваш первый вопрос, потому что особа эта — ваша сестра. Можно рассказывать? Да
и время убьем.
— Ну, в Америку собираться, да дождя бояться, хе! хе! прощайте, голубчик, Софья Семеновна! Живите
и много живите, вы другим пригодитесь. Кстати… скажите-ка господину Разумихину, что я
велел ему кланяться. Так-таки
и передайте: Аркадий, дескать, Иванович Свидригайлов кланяется. Да непременно же.
Оборванец, окинув взглядом Свидригайлова, встряхнулся
и тотчас же
повел его в отдаленный нумер, душный
и тесный, где-то в самом конце коридора, в углу, под лестницей.
Покойник отец твой два раза отсылал в журналы — сначала стихи (у меня
и тетрадка хранится, я тебе когда-нибудь покажу), а потом уж
и целую
повесть (я сама выпросила, чтоб он дал мне переписать),
и уж как мы молились оба, чтобы приняли, — не приняли!
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька
и мать //
Велели звать,
и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу //
И всякого такого сброду…» — // «
И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; //
И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем //
И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; //
И кстати я замечу в скобках, // Что речь
веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях
и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Перескажу простые речи // Отца иль дяди-старика, // Детей условленные встречи // У старых лип, у ручейка; // Несчастной ревности мученья, // Разлуку, слезы примиренья, // Поссорю вновь,
и наконец // Я
поведу их под венец… // Я вспомню речи неги страстной, // Слова тоскующей любви, // Которые в минувши дни // У ног любовницы прекрасной // Мне приходили на язык, // От коих я теперь отвык.
Их дочки Таню обнимают. // Младые грации Москвы // Сначала молча озирают // Татьяну с ног до головы; // Ее находят что-то странной, // Провинциальной
и жеманной, //
И что-то бледной
и худой, // А впрочем, очень недурной; // Потом, покорствуя природе, // Дружатся с ней, к себе
ведут, // Целуют, нежно руки жмут, // Взбивают кудри ей по моде //
И поверяют нараспев // Сердечны тайны, тайны дев.
Привычка усладила горе, // Не отразимое ничем; // Открытие большое вскоре // Ее утешило совсем: // Она меж делом
и досугом // Открыла тайну, как супругом // Самодержавно управлять, //
И всё тогда пошло на стать. // Она езжала по работам, // Солила на зиму грибы, //
Вела расходы, брила лбы, // Ходила в баню по субботам, // Служанок била осердясь — // Всё это мужа не спросясь.