— Лейба! — подхватил Чертопханов. — Лейба, ты хотя еврей и вера твоя поганая, а душа у тебя лучше иной христианской! Сжалься ты надо мною! Одному
мне ехать незачем, один я этого дела не обломаю. Я горячка — а ты голова, золотая голова! Племя ваше уж такое: без науки все постигло! Ты, может, сомневаешься: откуда, мол, у него деньги? Пойдем ко мне в комнату, я тебе и деньги все покажу. Возьми их, крест с шеи возьми — только отдай мне Малек-Аделя, отдай, отдай!
Неточные совпадения
На охоту
поехал я один и перед вечером завернул к Хорю.
Подали
мне чай, просят остаться ночевать…
я согласился: куда теперь
ехать!
Меня поражало уже то, что
я не мог в нем открыть страсти ни к
еде, ни к вину, ни к охоте, ни к курским соловьям, ни к голубям, страдающим падучей болезнью, ни к русской литературе, ни к иноходцам, ни к венгеркам, ни к карточной и биллиардной игре, ни к танцевальным вечерам, ни к поездкам в губернские и столичные города, ни к бумажным фабрикам и свеклосахарным заводам, ни к раскрашенным беседкам, ни к чаю, ни к доведенным до разврата пристяжным, ни даже к толстым кучерам, подпоясанным под самыми мышками, к тем великолепным кучерам, у которых, бог знает почему, от каждого движения шеи глаза косятся и лезут вон…
Я с ним познакомился, как уже известно читателю, у Радилова и дня через два
поехал к нему.
Я застал его дома. Он сидел в больших кожаных креслах и читал Четьи-Минеи. Серая кошка мурлыкала у него на плече. Он
меня принял, по своему обыкновенью, ласково и величаво. Мы пустились в разговор.
— Не
поеду я к этому брюхачу. Рыбу даст сотенную, а масло положит тухлое. Бог с ним совсем!
— Да кто ж на дощаниках гребет? Надо пихаться.
Я с вами
поеду; у
меня там есть шестик, а то и лопатой можно.
— И хорошо сделали, батюшка, что с ним
поехали. Ведь он такой, ведь он юродивец, и прозвище-то ему: Блоха.
Я не знаю, как вы понять-то его могли…
— Все на охоту! Ох, уж эти
мне охотники! Да вы куда теперь
едете?
Ах, Боже мой, да в таком случае
я с вами
поеду.
Со всем тем,
ехали мы довольно долго;
я сидел в одной коляске с Аркадием Павлычем и под конец путешествия почувствовал тоску смертельную, тем более, что в течение нескольких часов мой знакомец совершенно выдохся и начинал уже либеральничать.
Я было собрался
ехать в Рябово, но Аркадий Павлыч желал показать
мне свое именье и упросил
меня остаться.
— Удивительные, можно сказать, зеленя в нынешнем годус, — заговорил он опять, —
я все
ехал да любовался. От самого Воронежа удивительные пошли, первый сорт-с, можно сказать.
— А что, он
едет хорошо? — спросил
я. (О рысаке не говорят: бежит.)
Ардалион Михайлыч приказал десятскому скакать в деревню за Селиверстычем, а сам крупной рысью
поехал вперед на ссечки…
Я за ним.
— А
я в Москву
еду служить.
Ну, вот в один, как говорится, прекрасный день
я и велел заложить себе дрожки тройкой, — в корню ходил у
меня иноходец, азиятец необыкновенный, зато и назывался Лампурдос, — оделся получше и
поехал к Матрениной барыне.
Вот
я и смотрю, куда это она
едет?
Я ей и говорю: «Сумасшедшая, куда ты
едешь?» Она глянула ко
мне через плечо да усмехнулася.
Скачем мы, а
я думаю: худо будет, напрасно
я ей позволил
ехать в Кукуевку.
Смотрю,
едет ко
мне исправник; а исправник-то был
мне человек знакомый, Степан Сергеич Кузовкин, хороший человек, то есть, в сущности человек не хороший.
— А! (Он снял картуз, величественно провел рукою по густым, туго завитым волосам, начинавшимся почти у самых бровей, и, с достоинством посмотрев кругом, бережно прикрыл опять свою драгоценную голову.) А
я было совсем и позабыл. Притом, вишь, дождик! (Он опять зевнул.) Дела пропасть: за всем не усмотришь, а тот еще бранится. Мы завтра
едем…
—
Я не знаю; вы это лучше знаете, Виктор Александрыч. Вот вы
едете, и хоть бы словечко… Чем
я заслужила?
Перебиваясь кое-как со дня на день при помощи бурмистра Якова, заменившего прежнего управляющего и оказавшегося впоследствии времени таким же, если не большим, грабителем да сверх того отравлявшего мое существование запахом своих дегтярных сапогов, вспомнил
я однажды об одном знакомом соседнем семействе, состоявшем из отставной полковницы и двух дочерей, велел заложить дрожки и
поехал к соседям.
—
Поедем со
мною и станем вора того разыскивать!
Пока Ермолай ходил за «простым» человеком,
мне пришло в голову: не лучше ли
мне самому съездить в Тулу? Во-первых,
я, наученный опытом, плохо надеялся на Ермолая;
я послал его однажды в город за покупками, он обещался исполнить все мои поручения в течение одного дня — и пропадал целую неделю, пропил все деньги и вернулся пеший, — а
поехал на беговых дрожках. Во-вторых, у
меня был в Туле барышник знакомый;
я мог купить у него лошадь на место охромевшего коренника.
— Ну, вот что, братец Филофей; у тебя,
я слышал, есть лошади. Приведи-ка сюда тройку, мы их заложим в мой тарантас, — он у
меня легкий, — и свези ты
меня в Тулу. Теперь ночь лунная, светло и
ехать прохладно. Дорога у вас тут какова?
Но
я не мог заснуть, — не потому, что не устал от охоты и не потому, что испытанная
мною тревога разогнала мой сон, а уж очень красивыми местами нам приходилось
ехать.
Так мы
ехали,
ехали… Но вот уж и конец подошел лугам, показались лесочки, распаханные поля; деревушка в стороне мигнула двумя-тремя огоньками, — до большой дороги оставалось всего верст пять.
Я заснул.
— Ну, да, — ответил
я. —
Едет какой-то экипаж.
Ехали мы с полчаса. Филофей то и дело помахивал кнутом и чмокал губами, но ни он, ни
я, мы не говорили ни слова. Вот взобрались мы на пригорок… Филофей остановил тройку и тотчас же примолвил...
Я не мог себе дать отчета, почему в этот раз
я, сначала не разделявший подозрений Филофея, вдруг получил убеждение, что следом за нами
ехали точно недобрые люди… Ничего нового не услыхал
я: те же бубенцы, тот же стук ненагруженной телеги, то же посвистывание, тот же смутный гам… Но
я теперь уже не сомневался. Филофей не мог ошибиться!
— Ох, брат Филофей, — промолвил
я, —
едем мы с тобою на смерть. Прости
меня, коли
я тебя загубил.