Неточные совпадения
Мы
с ним толковали о посеве, об урожае, о крестьянском быте… Он со мной все как будто соглашался; только потом мне становилось совестно, и я чувствовал, что говорю не то…
Так оно как-то странно выходило. Хорь выражался иногда мудрено, должно быть из осторожности… Вот вам образчик нашего разговора...
— А что мне жениться? — возразил Федя, — мне и
так хорошо. На что мне жена? Лаяться
с ней, что ли?
— Дома Хорь? — раздался за дверью знакомый голос, и Калиныч вошел в избу
с пучком полевой земляники в руках, которую нарвал он для своего друга, Хоря. Старик радушно его приветствовал. Я
с изумлением поглядел на Калиныча: признаюсь, я не ожидал
таких «нежностей» от мужика.
Вечером мы
с охотником Ермолаем отправились на «тягу»… Но, может быть, не все мои читатели знают, что
такое тяга. Слушайте же, господа.
Разве только в необыкновенных случаях, как-то: во дни рождений, именин и выборов, повара старинных помещиков приступают к изготовлению долгоносых птиц и, войдя в азарт, свойственный русскому человеку, когда он сам хорошенько не знает, что делает, придумывают к ним
такие мудреные приправы, что гости большей частью
с любопытством и вниманием рассматривают поданные яства, но отведать их никак не решаются.
Он подвергался самым разнообразным приключениям: ночевал в болотах, на деревьях, на крышах, под мостами, сиживал не раз взаперти на чердаках, в погребах и сараях, лишался ружья, собаки, самых необходимых одеяний, бывал бит сильно и долго — и все-таки, через несколько времени, возвращался домой, одетый,
с ружьем и
с собакой.
Жена моя и говорит мне: «Коко, — то есть, вы понимаете, она меня
так называет, — возьмем эту девочку в Петербург; она мне нравится, Коко…» Я говорю: «Возьмем,
с удовольствием».
— Так-с… А что это у вас песик аглицкий али фурлянский какой?
— Так-с…А
с собаками изволите ездить?
Кампельмейстера из немцев держал, да зазнался больно немец;
с господами за одним столом кушать захотел,
так и велели их сиятельство прогнать его
с Богом: у меня и
так, говорит, музыканты свое дело понимают.
А все-таки хорошее было времечко! — прибавил старик
с глубоким вздохом, потупился и умолк.
Солнце
так и било
с синего, потемневшего неба; прямо перед нами, на другом берегу, желтело овсяное поле, кое-где проросшее полынью, и хоть бы один колос пошевельнулся.
— Зачем я к нему пойду?.. За мной и
так недоимка. Сын-то у меня перед смертию
с год хворал,
так и за себя оброку не взнес… Да мне
с полугоря: взять-то
с меня нечего… Уж, брат, как ты там ни хитри, — шалишь: безответная моя голова! (Мужик рассмеялся.) Уж он там как ни мудри, Кинтильян-то Семеныч, а уж…
«Вот, говорят, вчера была совершенно здорова и кушала
с аппетитом; поутру сегодня жаловалась на голову, а к вечеру вдруг вот в каком положении…» Я опять-таки говорю: «Не извольте беспокоиться», — докторская, знаете, обязанность, — и приступил.
Между тем распутица сделалась страшная, все сообщения,
так сказать, прекратились совершенно; даже лекарство
с трудом из города доставлялось…
Приподнимется, бедняжка,
с моею помощью, примет и взглянет на меня… сердце у меня
так и покатится.
«Что
с вами?» — «Доктор, ведь я умру?» — «Помилуй Бог!» — «Нет, доктор, нет, пожалуйста, не говорите мне, что я буду жива… не говорите… если б вы знали… послушайте, ради Бога не скрывайте от меня моего положения! — а сама
так скоро дышит.
«
Так обними же меня…» Скажу вам откровенно: я не понимаю, как я в ту ночь
с ума не сошел.
— Эх! — сказал он, — давайте-ка о чем-нибудь другом говорить или не хотите ли в преферансик по маленькой? Нашему брату, знаете ли, не след
таким возвышенным чувствованиям предаваться. Наш брат думай об одном: как бы дети не пищали да жена не бранилась. Ведь я
с тех пор в законный, как говорится, брак вступить успел… Как же… Купеческую дочь взял: семь тысяч приданого. Зовут ее Акулиной; Трифону-то под стать. Баба, должен я вам сказать, злая, да благо спит целый день… А что ж преферанс?
А между тем он вовсе не прикидывался человеком мрачным и своею судьбою недовольным; напротив, от него
так и веяло неразборчивым благоволеньем, радушьем и почти обидной готовностью сближенья
с каждым встречным и поперечным.
На другое утро вошел я к жене, — дело было летом, солнце освещало ее
с ног до головы, да
так ярко.
Но Овсяников
такое замечательное и оригинальное лицо, что мы,
с позволения читателя, поговорим о нем в другом отрывке.
Смотрят мужики — что за диво! — ходит барин в плисовых панталонах, словно кучер, а сапожки обул
с оторочкой; рубаху красную надел и кафтан тоже кучерской; бороду отпустил, а на голове
така шапонька мудреная, и лицо
такое мудреное, — пьян, не пьян, а и не в своем уме.
И вот чему удивляться надо: бывали у нас и
такие помещики, отчаянные господа, гуляки записные, точно; одевались почитай что кучерами и сами плясали, на гитаре играли, пели и пили
с дворовыми людишками,
с крестьянами пировали; а ведь этот-то, Василий-то Николаич, словно красная девушка: все книги читает али пишет, а не то вслух канты произносит, — ни
с кем не разговаривает, дичится, знай себе по саду гуляет, словно скучает или грустит.
Позвал его к себе Василий Николаич и говорит, а сам краснеет, и
так, знаете, дышит скоро: «Будь справедлив у меня, не притесняй никого, слышишь?» Да
с тех пор его к своей особе и не требовал!
— Какое болен! Поперек себя толще, и лицо
такое, Бог
с ним, окладистое, даром что молод… А впрочем, Господь ведает! (И Овсяников глубоко вздохнул.)
Он замолчал. Подали чай. Татьяна Ильинична встала
с своего места и села поближе к нам. В течение вечера она несколько раз без шума выходила и
так же тихо возвращалась. В комнате воцарилось молчание. Овсяников важно и медленно выпивал чашку за чашкой.
—
С горя! Ну, помог бы ему, коли сердце в тебе
такое ретивое, а не сидел бы
с пьяным человеком в кабаках сам. Что он красно говорит — вишь невидаль какая!
— Небось все на биллиарде играл да чайничал, на гитаре бренчал, по присутственным местам шмыгал, в задних комнатках просьбы сочинял,
с купецкими сынками щеголял?
Так ведь?.. Сказывай!
— Оно, пожалуй, что
так, —
с улыбкой сказал Митя… — Ах, да! чуть было не забыл: Фунтиков, Антон Парфеныч, к себе вас в воскресенье просит откушать.
Вы, дядюшка,
с Гарпенченкой-то знакомы,
так не можете ли вы замолвить ему словечко?..
С отчаяньем ударил бедняк по клавишам, словно по барабану, заиграл как попало… «Я
так и думал, — рассказывал он потом, — что мой спаситель схватит меня за ворот и выбросит вон из дому». Но, к крайнему изумлению невольного импровизатора, помещик, погодя немного, одобрительно потрепал его по плечу. «Хорошо, хорошо, — промолвил он, — вижу, что знаешь; поди теперь отдохни».
Он вас выслушивал, он соглашался
с вами совершенно, но все-таки не терял чувства собственного достоинства и как будто хотел вам дать знать, что и он может, при случае, изъявить свое мнение.
Подобно островам, разбросанным по бесконечно разлившейся реке, обтекающей их глубоко прозрачными рукавами ровной синевы, они почти не трогаются
с места; далее, к небосклону, они сдвигаются, теснятся, синевы между ними уже не видать; но сами они
так же лазурны, как небо: они все насквозь проникнуты светом и теплотой.
Лощина эта имела вид почти правильного котла
с пологими боками; на дне ее торчало стоймя несколько больших белых камней, — казалось, они сползлись туда для тайного совещания, — и до того в ней было немо и глухо,
так плоско,
так уныло висело над нею небо, что сердце у меня сжалось.
Около получаса шел я
так,
с трудом переставляя ноги.
Мальчики сидели вокруг их; тут же сидели и те две собаки, которым
так было захотелось меня съесть. Они еще долго не могли примириться
с моим присутствием и, сонливо щурясь и косясь на огонь, изредка рычали
с необыкновенным чувством собственного достоинства; сперва рычали, а потом слегка визжали, как бы сожалея о невозможности исполнить свое желание. Всех мальчиков было пять: Федя, Павлуша, Ильюша, Костя и Ваня. (Из их разговоров я узнал их имена и намерен теперь же познакомить
с ними читателя.)
Итак, я лежал под кустиком в стороне и поглядывал на мальчиков. Небольшой котельчик висел над одним из огней; в нем варились «картошки». Павлуша наблюдал за ним и, стоя на коленях, тыкал щепкой в закипавшую воду. Федя лежал, опершись на локоть и раскинув полы своего армяка. Ильюша сидел рядом
с Костей и все
так же напряженно щурился. Костя понурил немного голову и глядел куда-то вдаль. Ваня не шевелился под своей рогожей. Я притворился спящим. Понемногу мальчики опять разговорились.
Пришлось нам
с братом Авдюшкой, да
с Федором Михеевским, да
с Ивашкой Косым, да
с другим Ивашкой, что
с Красных Холмов, да еще
с Ивашкой Сухоруковым, да еще были там другие ребятишки; всех было нас ребяток человек десять — как есть вся смена; но а пришлось нам в рольне заночевать, то есть не то чтобы этак пришлось, а Назаров, надсмотрщик, запретил; говорит: «Что, мол, вам, ребяткам, домой таскаться; завтра работы много,
так вы, ребятки, домой не ходите».
Потом у другого чана крюк снялся
с гвоздя да опять на гвоздь; потом будто кто-то к двери пошел, да вдруг как закашляет, как заперхает, словно овца какая, да зычно
так…
Захотят его, например, взять хрестьяне: выйдут на него
с дубьем, оцепят его, но а он им глаза отведет —
так отведет им глаза, что они же сами друг друга побьют.
Цепи на него наденут, а он в ладошки затрепещется — они
с него
так и попадают.
Смотрят — вдруг от слободки
с горы идет какой-то человек,
такой мудреный, голова
такая удивительная…
Староста наш в канаву залез; старостиха в подворотне застряла, благим матом кричит, свою же дворную собаку
так запужала, что та
с цепи долой, да через плетень, да в лес; а Кузькин отец, Дорофеич, вскочил в овес, присел, да и давай кричать перепелом: «Авось, мол, хоть птицу-то враг, душегубец, пожалеет».
Бывало, пойдет-от Вася
с нами,
с ребятками, летом в речку купаться, — она
так вся и встрепещется.
Ведь вот
с тех пор и Феклиста не в своем уме: придет, да и ляжет на том месте, где он утоп; ляжет, братцы мои, да и затянет песенку, — помните, Вася-то все
такую песенку певал, — вот ее-то она и затянет, а сама плачет, плачет, горько Богу жалится…
Я возвращался
с охоты в тряской тележке и, подавленный душным зноем летнего облачного дня (известно, что в
такие дни жара бывает иногда еще несноснее, чем в ясные, особенно когда нет ветра), дремал и покачивался,
с угрюмым терпением предавая всего себя на съедение мелкой белой пыли, беспрестанно поднимавшейся
с выбитой дороги из-под рассохшихся и дребезжавших колес, — как вдруг внимание мое было возбуждено необыкновенным беспокойством и тревожными телодвижениями моего кучера, до этого мгновения еще крепче дремавшего, чем я.
—
Так нельзя ли нам новую ось достать? — сказал я наконец, — я бы
с удовольствием заплатил.
— А вы кто
такие? охотники, что ли? — спросил он, окинув меня взором
с ног до головы.