Неточные совпадения
— Так-с точно…
с казенными вещами.
— Да так-с! Ужасные бестии эти азиаты! Вы думаете, они помогают, что кричат? А черт их разберет, что они кричат? Быки-то их понимают; запрягите хоть двадцать,
так коли они крикнут по-своему, быки всё ни
с места… Ужасные плуты! А что
с них возьмешь?.. Любят деньги драть
с проезжающих… Избаловали мошенников! Увидите, они еще
с вас возьмут на водку. Уж я их знаю, меня не проведут!
— Нам придется здесь ночевать, — сказал он
с досадою, — в
такую метель через горы не переедешь. Что? были ль обвалы на Крестовой? — спросил он извозчика.
Я знаю, старые кавказцы любят поговорить, порассказать; им
так редко это удается: другой лет пять стоит где-нибудь в захолустье
с ротой, и целые пять лет ему никто не скажет «здравствуйте» (потому что фельдфебель говорит «здравия желаю»).
Раз приезжает сам старый князь звать нас на свадьбу: он отдавал старшую дочь замуж, а мы были
с ним кунаки:
так нельзя же, знаете, отказаться, хоть он и татарин. Отправились. В ауле множество собак встретило нас громким лаем. Женщины, увидя нас, прятались; те, которых мы могли рассмотреть в лицо, были далеко не красавицы. «Я имел гораздо лучшее мнение о черкешенках», — сказал мне Григорий Александрович. «Погодите!» — отвечал я, усмехаясь. У меня было свое на уме.
— Да, — отвечал Казбич после некоторого молчания, — в целой Кабарде не найдешь
такой. Раз — это было за Тереком — я ездил
с абреками отбивать русские табуны; нам не посчастливилось, и мы рассыпались кто куда.
— Послушай, — сказал твердым голосом Азамат, — видишь, я на все решаюсь. Хочешь, я украду для тебя мою сестру? Как она пляшет! как поет! а вышивает золотом — чудо! Не бывало
такой жены и у турецкого падишаха… Хочешь? дождись меня завтра ночью там в ущелье, где бежит поток: я пойду
с нею мимо в соседний аул — и она твоя. Неужели не стоит Бэла твоего скакуна?
— А Бог его знает! Живущи, разбойники! Видал я-с иных в деле, например: ведь весь исколот, как решето, штыками, а все махает шашкой, — штабс-капитан после некоторого молчания продолжал, топнув ногою о землю: — Никогда себе не прощу одного: черт меня дернул, приехав в крепость, пересказать Григорью Александровичу все, что я слышал, сидя за забором; он посмеялся, —
такой хитрый! — а сам задумал кое-что.
— В
таком случае я тебе ее достану, только
с условием… Поклянись, что ты его исполнишь…
А когда отец возвратился, то ни дочери, ни сына не было.
Такой хитрец: ведь смекнул, что не сносить ему головы, если б он попался.
Так с тех пор и пропал: верно, пристал к какой-нибудь шайке абреков, да и сложил буйную голову за Тереком или за Кубанью: туда и дорога!..
— Да, она нам призналась, что
с того дня, как увидела Печорина, он часто ей грезился во сне и что ни один мужчина никогда не производил на нее
такого впечатления. Да, они были счастливы!
— Надо вам сказать, что Казбич вообразил, будто Азамат
с согласия отца украл у него лошадь, по крайней мере я
так полагаю.
Мы тронулись в путь;
с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще
с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился
так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я
так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь
такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
И точно, дорога опасная: направо висели над нашими головами груды снега, готовые, кажется, при первом порыве ветра оборваться в ущелье; узкая дорога частию была покрыта снегом, который в иных местах проваливался под ногами, в других превращался в лед от действия солнечных лучей и ночных морозов,
так что
с трудом мы сами пробирались; лошади падали; налево зияла глубокая расселина, где катился поток, то скрываясь под ледяной корою, то
с пеною прыгая по черным камням.
Вот мы и свернули налево и кое-как, после многих хлопот, добрались до скудного приюта, состоящего из двух саклей, сложенных из плит и булыжника и обведенных
такою же стеною; оборванные хозяева приняли нас радушно. Я после узнал, что правительство им платит и кормит их
с условием, чтоб они принимали путешественников, застигнутых бурею.
— А почему ж вы
так уверены? — отвечал мне штабс-капитан, примигивая
с хитрой улыбкою…
Григорий Александрович наряжал ее, как куколку, холил и лелеял; и она у нас
так похорошела, что чудо;
с лица и
с рук сошел загар, румянец разыгрался на щеках…
Казбич остановился в самом деле и стал вслушиваться: верно, думал, что
с ним заводят переговоры, — как не
так!.. Мой гренадер приложился… бац!.. мимо, — только что порох на полке вспыхнул; Казбич толкнул лошадь, и она дала скачок в сторону. Он привстал на стременах, крикнул что-то по-своему, пригрозил нагайкой — и был таков.
Я отвечал, что много есть людей, говорящих то же самое; что есть, вероятно, и
такие, которые говорят правду; что, впрочем, разочарование, как все моды, начав
с высших слоев общества, спустилось к низшим, которые его донашивают, и что нынче те, которые больше всех и в самом деле скучают, стараются скрыть это несчастие, как порок. Штабс-капитан не понял этих тонкостей, покачал головою и улыбнулся лукаво...
Однако ж утащил-таки он меня
с собою.
К счастью, по причине неудачной охоты, наши кони не были измучены: они рвались из-под седла, и
с каждым мгновением мы были все ближе и ближе… И наконец я узнал Казбича, только не мог разобрать, что
такое он держал перед собою. Я тогда поравнялся
с Печориным и кричу ему: «Это Казбич!..» Он посмотрел на меня, кивнул головою и ударил коня плетью.
К утру бред прошел;
с час она лежала неподвижная, бледная и в
такой слабости, что едва можно было заметить, что она дышит; потом ей стало лучше, и она начала говорить, только как вы думаете, о чем?..
— Печорин был долго нездоров, исхудал, бедняжка; только никогда
с этих пор мы не говорили о Бэле: я видел, что ему будет неприятно,
так зачем же? Месяца три спустя его назначили в е….й полк, и он уехал в Грузию. Мы
с тех пор не встречались, да, помнится, кто-то недавно мне говорил, что он возвратился в Россию, но в приказах по корпусу не было. Впрочем, до нашего брата вести поздно доходят.
— Ну
так!..
так!.. Григорий Александрович?..
Так ведь его зовут?.. Мы
с твоим барином были приятели, — прибавил он, ударив дружески по плечу лакея,
так что заставил его пошатнуться…
— Забыть! — проворчал он, — я-то не забыл ничего… Ну, да Бог
с вами!.. Не
так я думал
с вами встретиться…
Итак, я начал рассматривать лицо слепого; но что прикажете прочитать на лице, у которого нет глаз? Долго я глядел на него
с невольным сожалением, как вдруг едва приметная улыбка пробежала по тонким губам его, и, не знаю отчего, она произвела на меня самое неприятное впечатление. В голове моей родилось подозрение, что этот слепой не
так слеп, как оно кажется; напрасно я старался уверить себя, что бельмы подделать невозможно, да и
с какой целью? Но что делать? я часто склонен к предубеждениям…
Я,
с трудом спускаясь, пробирался по крутизне, и вот вижу: слепой приостановился, потом повернул низом направо; он шел
так близко от воды, что казалось, сейчас волна его схватит и унесет; но видно, это была не первая его прогулка, судя по уверенности,
с которой он ступал
с камня на камень и избегал рытвин.
Думая
так, я
с невольном биением сердца глядел на бедную лодку; но она, как утка, ныряла и потом, быстро взмахнув веслами, будто крыльями, выскакивала из пропасти среди брызгов пены; и вот, я думал, она ударится
с размаха об берег и разлетится вдребезги; но она ловко повернулась боком и вскочила в маленькую бухту невредима.
Приезд его на Кавказ — также следствие его романтического фанатизма: я уверен, что накануне отъезда из отцовской деревни он говорил
с мрачным видом какой-нибудь хорошенькой соседке, что он едет не
так, просто, служить, но что ищет смерти, потому что… тут, он, верно, закрыл глаза рукою и продолжал
так: «Нет, вы (или ты) этого не должны знать! Ваша чистая душа содрогнется! Да и к чему? Что я для вас! Поймете ли вы меня?..» — и
так далее.
Через минуту она вышла из галереи
с матерью и франтом, но, проходя мимо Грушницкого, приняла вид
такой чинный и важный — даже не обернулась, даже не заметила его страстного взгляда, которым он долго ее провожал, пока, спустившись
с горы, она не скрылась за липками бульвара…
Молча
с Грушницким спустились мы
с горы и прошли по бульвару, мимо окон дома, где скрылась наша красавица. Она сидела у окна. Грушницкий, дернув меня за руку, бросил на нее один из тех мутно-нежных взглядов, которые
так мало действуют на женщин. Я навел на нее лорнет и заметил, что она от его взгляда улыбнулась, а что мой дерзкий лорнет рассердил ее не на шутку. И как, в самом деле, смеет кавказский армеец наводить стеклышко на московскую княжну?..
Вернер был мал ростом, и худ, и слаб, как ребенок; одна нога была у него короче другой, как у Байрона; в сравнении
с туловищем голова его казалась огромна: он стриг волосы под гребенку, и неровности его черепа, обнаруженные
таким образом, поразили бы френолога странным сплетением противоположных наклонностей.
— Напротив, совсем напротив!.. Доктор, наконец я торжествую: вы меня не понимаете!.. Это меня, впрочем, огорчает, доктор, — продолжал я после минуты молчания, — я никогда сам не открываю моих тайн, а ужасно люблю, чтоб их отгадывали, потому что
таким образом я всегда могу при случае от них отпереться. Однако ж вы мне должны описать маменьку
с дочкой. Что они за люди?
Наши мужчины
так не любезны вообще, что
с ними кокетничать, должно быть, для умной женщины несносно.
Ей ужасно странно, что я, который привык к хорошему обществу, который
так короток
с ее петербургскими кузинами и тетушками, не стараюсь познакомиться
с нею.
— Да я вовсе не имею претензии ей нравиться: я просто хочу познакомиться
с приятным домом, и было бы очень смешно, если б я имел какие-нибудь надежды… Вот вы, например, другое дело! — вы, победители петербургские: только посмотрите,
так женщины тают… А знаешь ли, Печорин, что княжна о тебе говорила?
— Не радуйся, однако. Я как-то вступил
с нею в разговор у колодца, случайно; третье слово ее было: «Кто этот господин, у которого
такой неприятный тяжелый взгляд? он был
с вами, тогда…» Она покраснела и не хотела назвать дня, вспомнив свою милую выходку. «Вам не нужно сказывать дня, — отвечал я ей, — он вечно будет мне памятен…» Мой друг, Печорин! я тебя не поздравляю; ты у нее на дурном замечании… А, право, жаль! потому что Мери очень мила!..
Муж Веры, Семен Васильевич Г…в, — дальний родственник княгини Лиговской. Он живет
с нею рядом; Вера часто бывает у княгини; я ей дал слово познакомиться
с Лиговскими и волочиться за княжной, чтоб отвлечь от нее внимание.
Таким образом, мои планы нимало не расстроились, и мне будет весело…
Спустясь в один из
таких оврагов, называемых на здешнем наречии балками, я остановился, чтоб напоить лошадь; в это время показалась на дороге шумная и блестящая кавалькада: дамы в черных и голубых амазонках, кавалеры в костюмах, составляющих смесь черкесского
с нижегородским; впереди ехал Грушницкий
с княжною Мери.
— Я не знаю, как случилось, что мы до сих пор
с вами незнакомы, — прибавила она, — но признайтесь, вы этому одни виною: вы дичитесь всех
так, что ни на что не похоже. Я надеюсь, что воздух моей гостиной разгонит ваш сплин… Не правда ли?
Зло порождает зло; первое страдание дает понятие о удовольствии мучить другого; идея зла не может войти в голову человека без того, чтоб он не захотел приложить ее к действительности: идеи — создания органические, сказал кто-то: их рождение дает уже им форму, и эта форма есть действие; тот, в чьей голове родилось больше идей, тот больше других действует; от этого гений, прикованный к чиновническому столу, должен умереть или сойти
с ума, точно
так же, как человек
с могучим телосложением, при сидячей жизни и скромном поведении, умирает от апоплексического удара.
В эту минуту я встретил ее глаза: в них бегали слезы; рука ее, опираясь на мою, дрожала; щеки пылали; ей было жаль меня! Сострадание — чувство, которому покоряются
так легко все женщины, — впустило свои когти в ее неопытное сердце. Во все время прогулки она была рассеянна, ни
с кем не кокетничала, — а это великий признак!
Я
так живо изобразил мою нежность, мои беспокойства, восторги; я в
таком выгодном свете выставил ее поступки, характер, что она поневоле должна была простить мне мое кокетство
с княжной.
За большим столом ужинала молодежь, и между ними Грушницкий. Когда я вошел, все замолчали: видно, говорили обо мне. Многие
с прошедшего бала на меня дуются, особенно драгунский капитан, а теперь, кажется, решительно составляется против меня враждебная шайка под командой Грушницкого. У него
такой гордый и храбрый вид…
Женщины должны бы желать, чтоб все мужчины их
так же хорошо знали, как я, потому что я люблю их во сто раз больше
с тех пор, как их не боюсь и постиг их мелкие слабости.
Кстати: Вернер намедни сравнил женщин
с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс в своем «Освобожденном Иерусалиме». «Только приступи, — говорил он, — на тебя полетят со всех сторон
такие страхи, что боже упаси: долг, гордость, приличие, общее мнение, насмешка, презрение… Надо только не смотреть, а идти прямо, — мало-помалу чудовища исчезают, и открывается пред тобой тихая и светлая поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах сердце дрогнет и обернешься назад!»
— Вот видите ли, — продолжал Грушницкий, — мы и отправились, взявши
с собой ружье, заряженное холостым патроном, только
так, чтоб попугать.
Так, томимый голодом в изнеможении засыпает и видит перед собою роскошные кушанья и шипучие вина; он пожирает
с восторгом воздушные дары воображения, и ему кажется легче; но только проснулся — мечта исчезает… остается удвоенный голод и отчаяние!
Каждый из нас станет на самом краю площадки;
таким образом, даже легкая рана будет смертельна: это должно быть согласно
с вашим желанием, потому что вы сами назначили шесть шагов.
Я решился предоставить все выгоды Грушницкому; я хотел испытать его; в душе его могла проснуться искра великодушия, и тогда все устроилось бы к лучшему; но самолюбие и слабость характера должны были торжествовать… Я хотел дать себе полное право не щадить его, если бы судьба меня помиловала. Кто не заключал
таких условий
с своею совестью?