Неточные совпадения
— Вон один, пострел,
не женится, —
отвечал он, указывая на Федю, который по-прежнему прислонился к двери. — Васька, тот еще молод, тому погодить можно.
Особенной чистоты он, однако,
не придерживался и на мои замечания
отвечал мне однажды, что «надо-де избе жильем пахнуть».
Я
не знал, что
отвечать на ее вопрос. «Арина!» — закричал издали мельник. Она встала и ушла.
Не успел я ему
ответить,
не успела собака моя с благородной важностью донести до меня убитую птицу, как послышались проворные шаги, и человек высокого росту, с усами, вышел из чащи и с недовольным видом остановился передо мной. Я извинился, как мог, назвал себя и предложил ему птицу, застреленную в его владениях.
Я
не знал, что
отвечать Овсяникову, и
не смел взглянуть ему в лицо.
Я
не знал, что
отвечать Овсяникову. Он оглянулся, придвинулся ко мне поближе и продолжал вполголоса...
— В этом я точно виноват, —
отвечал, потупившись, Митя, — но с бедных я
не беру и душой
не кривлю.
— Бог милостив, —
отвечал он. — Во всяком случае должно предполагать, что пруд
не глубок.
— А вот посмотрим:
не ночевать же здесь, —
ответил он. — На, ты, держи ружье, — сказал он Владимиру.
Ермолай
не возвращался более часу. Этот час нам показался вечностью. Сперва мы перекликивались с ним очень усердно; потом он стал реже
отвечать на наши возгласы, наконец умолк совершенно. В селе зазвонили к вечерне. Меж собой мы
не разговаривали, даже старались
не глядеть друг на друга. Утки носились над нашими головами; иные собирались сесть подле нас, но вдруг поднимались кверху, как говорится, «колом», и с криком улетали. Мы начинали костенеть. Сучок хлопал глазами, словно спать располагался.
— Нет, я его
не видал, да его и видеть нельзя, —
отвечал Ильюша сиплым и слабым голосом, звук которого как нельзя более соответствовал выражению его лица, — а слышал… Да и
не я один.
Я
не тотчас ему
ответил: до того поразила меня его наружность. Вообразите себе карлика лет пятидесяти с маленьким, смуглым и сморщенным лицом, острым носиком, карими, едва заметными глазками и курчавыми, густыми черными волосами, которые, как шляпка на грибе, широко сидели на крошечной его головке. Все тело его было чрезвычайно тщедушно и худо, и решительно нельзя передать словами, до чего был необыкновенен и странен его взгляд.
— А
не знаю, —
отвечал Касьян, — на чем вы поедете; разве вот на этом животике, — прибавил он со вздохом.
Он
не тотчас
ответил на мой вопрос. Его взгляд беспокойно забегал на мгновение.
— Кучер твой справедливый человек, — задумчиво
отвечал мне Касьян, — а тоже
не без греха.
— Поздно узнал, —
отвечал старик. — Да что! кому как на роду написано.
Не жилец был плотник Мартын,
не жилец на земле: уж это так. Нет, уж какому человеку
не жить на земле, того и солнышко
не греет, как другого, и хлебушек тому
не впрок, — словно что его отзывает… Да; упокой Господь его душу!
Ерофей
не скоро мне
отвечал: он вообще человек был обдумывающий и неторопливый; но я тотчас мог догадаться, что мой вопрос его развеселил и успокоил.
— Пьяный человек-с, —
отвечал бурмистр, в первый раз употребляя «слово-ер», — неработящий. Из недоимки
не выходит вот уж пятый год-с.
— Что ж вы мне
не изволите
отвечать? — продолжал Павел. — Впрочем, нет… нет, — прибавил он, — этак
не дело; криком да бранью ничего
не возьмешь. Нет, вы мне лучше добром скажите, Николай Еремеич, за что вы меня преследуете? за что вы меня погубить хотите? Ну, говорите же, говорите.
— Вы что? а вы с этой старой ведьмой, с ключницей,
не стакнулись небось? Небось
не наушничаете, а? Скажите,
не взводите на беззащитную девку всякую небылицу? Небось
не по вашей милости ее из прачек в судомойки произвели! И бьют-то ее и в затрапезе держат
не по вашей милости?.. Стыдитесь, стыдитесь, старый вы человек! Ведь вас паралич того и гляди разобьет… Богу
отвечать придется.
— Должность свою справляю, —
отвечал он угрюмо, — даром господский хлеб есть
не приходится.
— Что за пустяки! как в вашем званье
не пить! —
отвечал Мардарий Аполлоныч. — Мишка! Юшка! водки батюшке!
— А что будешь делать с размежеваньем? —
отвечал мне Мардарий Аполлоныч. — У меня это размежевание вот где сидит. (Он указал на свой затылок.) И никакой пользы я от этого размежевания
не предвижу. А что я конопляники у них отнял и сажалки, что ли, там у них
не выкопал, — уж про это, батюшка, я сам знаю. Я человек простой, по-старому поступаю. По-моему: коли барин — так барин, а коли мужик — так мужик… Вот что.
— Я
не вру, — с достоинством
отвечал Обалдуй, — а ты брешешь. Стало быть, будет петь, коли об заклад побился, божья коровка ты этакая, плут ты этакой, Моргач!
Смотритель, человек уже старый, угрюмый, с волосами, нависшими над самым носом, с маленькими заспанными глазами, на все мои жалобы и просьбы
отвечал отрывистым ворчаньем, в сердцах хлопал дверью, как будто сам проклинал свою должность, и, выходя на крыльцо, бранил ямщиков, которые медленно брели по грязи с пудовыми дугами на руках или сидели на лавке, позевывая и почесываясь, и
не обращали особенного внимания на гневные восклицания своего начальника.
— Да им, может быть,
не так нужно, —
отвечал приезжий.
Девушка
не могла тотчас ему
отвечать.
— Цветы, — уныло
отвечала Акулина. — Это я полевой рябинки нарвала, — продолжала она, несколько оживившись, — это для телят хорошо. А это вот череда — против золотухи. Вот поглядите-ка, какой чудный цветик; такого чудного цветика я еще отродясь
не видала. Вот незабудки, а вот маткина-душка… А вот это я для вас, — прибавила она, доставая из-под желтой рябинки небольшой пучок голубеньких васильков, перевязанных тоненькой травкой, — хотите?
— Я ничего… ничего
не хочу, —
отвечала она, заикаясь и едва осмеливаясь простирать к нему трепещущие руки, — а так хоть бы словечко, на прощанье…
— Как видите, —
отвечал я. — Да и вам
не спится?
— Почему! Да по одному звуку вашего голоса: вы так небрежно мне
отвечаете… А я совсем
не то, что вы думаете…
— Я
не знал, что здесь запрещено стрелять, —
отвечал я.
Приказчик
отвечал, что как, мол,
не понять!
— Чертопханов,
не важная птица, —
отвечал ему тот на ухо.
Чертопханов, правда, по-русски читал мало, по-французски понимал плохо, до того плохо, что однажды на вопрос гувернера из швейцарцев: «Vous parlez français, monsieur?» [Вы говорите по-французски, сударь? (фр.)]
отвечал: «Же
не разумею, — и, подумав немного, прибавил: — па», — но все-таки он помнил, что был на свете Вольтер, преострый сочинитель, и что Фридрих Великий, прусский король, на военном поприще тоже отличался.
—
Не к господину Яффу я пошла, Пантелей Еремеич, —
ответила Маша ровно и тихо, — а только с вами я уже больше жить
не могу.
Он
не тотчас лишился памяти; он мог еще признать Чертопханова и даже на отчаянное восклицание своего друга: «Что, мол, как это ты, Тиша, без моего разрешения оставляешь меня,
не хуже Маши?» —
ответил коснеющим языком: «А я П…а…сей Е…е…ич, се… да ад вас су… ша… ся».
Но Чертопханову было
не до дьякона; он едва
отвечал на его поклон и, промычав что-то сквозь зубы, уже взмахнул нагайкой…
Намеднись отец Алексей, священник, стал меня причащать, да и говорит: «Тебя, мол, исповедовать нечего: разве ты в твоем состоянии согрешить можешь?» Но я ему
ответила: «А мысленный грех, батюшка?» — «Ну, — говорит, а сам смеется, — это грех
не великий».
— Можно, —
ответил Ермолай с обычной своей невозмутимостью. — Вы про здешнюю деревню сказали верно; а только в этом самом месте проживал один крестьянин. Умнеющий! богатый! Девять лошадей имел. Сам-то он помер, и старший сын теперь всем орудует. Человек — из глупых глупый, ну, однако, отцовское добро протрясти
не успел. Мы у него лошадьми раздобудемся. Прикажите, я его приведу. Братья у него, слышно, ребята шустрые… а все-таки он им голова.
Неточные совпадения
Анна Андреевна, жена его, провинциальная кокетка, еще
не совсем пожилых лет, воспитанная вполовину на романах и альбомах, вполовину на хлопотах в своей кладовой и девичьей. Очень любопытна и при случае выказывает тщеславие. Берет иногда власть над мужем потому только, что тот
не находится, что
отвечать ей; но власть эта распространяется только на мелочи и состоит в выговорах и насмешках. Она четыре раза переодевается в разные платья в продолжение пьесы.
Не так ли, благодетели?» // — Так! —
отвечали странники, // А про себя подумали: // «Колом сбивал их, что ли, ты // Молиться в барский дом?..» // «Зато, скажу
не хвастая, // Любил меня мужик!
Впопад ли я
ответила — //
Не знаю… Мука смертная // Под сердце подошла… // Очнулась я, молодчики, // В богатой, светлой горнице. // Под пологом лежу; // Против меня — кормилица, // Нарядная, в кокошнике, // С ребеночком сидит: // «Чье дитятко, красавица?» // — Твое! — Поцаловала я // Рожоное дитя…
Влас
отвечал задумчиво: // — Бахвалься! А давно ли мы, //
Не мы одни — вся вотчина… // (Да… все крестьянство русское!) //
Не в шутку,
не за денежки, //
Не три-четыре месяца, // А целый век… да что уж тут! // Куда уж нам бахвалиться, // Недаром Вахлаки!
Ты дай нам слово верное // На нашу речь мужицкую // Без смеху и без хитрости, // По совести, по разуму, // По правде
отвечать, //
Не то с своей заботушкой // К другому мы пойдем…»