Неточные совпадения
Калиныч объяснялся с жаром,
хотя и
не пел соловьем, как бойкий фабричный человек…
— И пошел.
Хотел было справиться,
не оставил ли покойник какого по себе добра, да толку
не добился. Я хозяину-то его говорю: «Я, мол, Филиппов отец»; а он мне говорит: «А я почем знаю? Да и сын твой ничего, говорит,
не оставил; еще у меня в долгу». Ну, я и пошел.
Вот и начал Александр Владимирыч, и говорит: что мы, дескать, кажется, забыли, для чего мы собрались; что
хотя размежевание, бесспорно, выгодно для владельцев, но в сущности оно введено для чего? — для того, чтоб крестьянину
было легче, чтоб ему работать сподручнее
было, повинности справлять; а то теперь он сам своей земли
не знает и нередко за пять верст пахать едет, — и взыскать с него нельзя.
Хотя для настоящего охотника дикая утка
не представляет ничего особенно пленительного, но, за неименьем пока другой дичи (дело
было в начале сентября: вальдшнепы еще
не прилетали, а бегать по полям за куропатками мне надоело), я послушался моего охотника и отправился в Льгов.
Все лицо его
было невелико, худо, в веснушках, книзу заострено, как у белки; губы едва
было можно различить; но странное впечатление производили его большие, черные, жидким блеском блестевшие глаза; они, казалось,
хотели что-то высказать, для чего на языке, — на его языке по крайней мере, —
не было слов.
Юдины выселки состояли из шести низеньких и маленьких избушек, уже успевших скривиться набок,
хотя их, вероятно, поставили недавно: дворы
не у всех
были обнесены плетнем.
Все ее тело
было мало и худо, но очень стройно и ловко, а красивое личико поразительно сходно с лицом самого Касьяна,
хотя Касьян красавцем
не был.
Проснувшись, я
хотел было подняться, да лень одолела; я закрыл глаза, но
не заснул опять. За перегородкой в конторе тихонько разговаривали. Я невольно стал прислушиваться.
— Да притом, — продолжал он, — и мужики-то плохие, опальные. Особенно там две семьи; еще батюшка покойный, дай Бог ему царство небесное, их
не жаловал, больно
не жаловал. А у меня, скажу вам, такая примета: коли отец вор, то и сын вор; уж там как
хотите… О, кровь, кровь — великое дело! Я, признаться вам откровенно, из тех-то двух семей и без очереди в солдаты отдавал и так рассовывал — кой-куды; да
не переводятся, что
будешь делать? Плодущи, проклятые.
Дикий-Барин (так его прозвали; настоящее же его имя
было Перевлесов) пользовался огромным влиянием во всем округе; ему повиновались тотчас и с охотой,
хотя он
не только
не имел никакого права приказывать кому бы то ни
было, но даже сам
не изъявлял малейшего притязания на послушание людей, с которыми случайно сталкивался.
Посередине кабака Обалдуй, совершенно «развинченный» и без кафтана, выплясывал вперепрыжку перед мужиком в сероватом армяке; мужичок, в свою очередь, с трудом топотал и шаркал ослабевшими ногами и, бессмысленно улыбаясь сквозь взъерошенную бороду, изредка помахивал одной рукой, как бы желая сказать: «куда ни шло!» Ничего
не могло
быть смешней его лица; как он ни вздергивал кверху свои брови, отяжелевшие веки
не хотели подняться, а так и лежали на едва заметных, посоловелых, но сладчайших глазках.
Был у меня щенок от нее, отличный щенок, и в Москву везти
хотел, да приятель выпросил вместе с ружьем; говорит: в Москве тебе, брат,
будет не до того; там уж пойдет совсем, брат, другое.
— «Оно, конечно, правосудие, — говорю я, — оно, конечно… а вот, я слышал, у вас лошадка
есть вороненькая, так
не хотите ли поменяться на моего Лампурдоса?..
— Я ничего
не хочу, — продолжала она, всхлипывая и закрыв лицо обеими руками, — но каково же мне теперь в семье, каково же мне? и что же со мной
будет, что станется со мной, горемычной? За немилого выдадут сиротиночку… Бедная моя головушка!
Прошло несколько мгновений… Она притихла, подняла голову, вскочила, оглянулась и всплеснула руками;
хотела было бежать за ним, но ноги у ней подкосились — она упала на колени… Я
не выдержал и бросился к ней; но едва успела она вглядеться в меня, как откуда взялись силы — она с слабым криком поднялась и исчезла за деревьями, оставив разбросанные цветы на земле.
Я запутался,
хотел выскочить, разорвать прилипчивые нити, —
не тут-то
было…
— И между тем, — продолжал он с жаром, — я бы
не желал внушить вам дурное мнение о покойнице. Сохрани Бог! Это
было существо благороднейшее, добрейшее, существо любящее и способное на всякие жертвы,
хотя я должен, между нами, сознаться, что если бы я
не имел несчастия ее лишиться, я бы, вероятно,
не был в состоянии разговаривать сегодня с вами, ибо еще до сих пор цела балка в грунтовом моем сарае, на которой я неоднократно собирался повеситься!
— Нет, ради Бога, — прервал он меня, —
не спрашивайте моего имени ни у меня, ни у других. Пусть я останусь для вас неизвестным существом, пришибленным судьбою Васильем Васильевичем. Притом же я, как человек неоригинальный, и
не заслуживаю особенного имени… А уж если вы непременно
хотите мне дать какую-нибудь кличку, так назовите… назовите меня Гамлетом Щигровского уезда. Таких Гамлетов во всяком уезде много, но, может
быть, вы с другими
не сталкивались… Засим прощайте.
Чертопханов дрожал, как в лихорадке; пот градом катился с его лица и, мешаясь со слезами, терялся в его усах. Он пожимал руки Лейбе, он умолял, он чуть
не целовал его… Он пришел в исступление. Жид попытался
было возражать, уверять, что ему никак невозможно отлучиться, что у него дела… Куда! Чертопханов и слышать ничего
не хотел. Нечего
было делать: согласился бедный Лейба.
Перфишка бросился к барину — и, придерживая стремя,
хотел было помочь ему слезть с коня; но тот соскочил сам и, кинув вокруг торжествующий взгляд, громко воскликнул: «Я сказал, что отыщу Малек-Аделя, — и отыскал его, назло врагам и самой судьбе!» Перфишка подошел к нему к ручке, но Чертопханов
не обратил внимания на усердие своего слуги.
— И
не у казака он
был, — продолжал Чертопханов, все
не поворачивая головы и тем же басовым голосом, — а у цыгана-барышника; я, разумеется тотчас вклепался в свою лошадь и пожелал насильно ее возвратить; но бестия цыган заорал как ошпаренный на всю площадь, стал божиться, что купил лошадь у другого цыгана, и свидетелей
хотел представить…
Как это все укладывалось в его голове и почему это казалось ему так просто — объяснить
не легко,
хотя и
не совсем невозможно: обиженный, одинокий, без близкой души человеческой, без гроша медного, да еще с кровью, зажженной вином, он находился в состоянии, близком к помешательству, а нет сомнения в том, что в самых нелепых выходках людей помешанных
есть, на их глаза, своего рода логика и даже право.
— А что
будешь делать? Лгать
не хочу — сперва очень томно
было; а потом привыкла, обтерпелась — ничего; иным еще хуже бывает.
— Послушай, Лукерья, — начал я наконец. — Послушай, какое я тебе предложение сделаю.
Хочешь, я распоряжусь: тебя в больницу перевезут, в хорошую городскую больницу? Кто знает,
быть может, тебя еще вылечат? Во всяком случае, ты одна
не будешь…
Несколько недель спустя я узнал, что Лукерья скончалась. Смерть пришла-таки за ней… и «после Петровок». Рассказывали, что в самый день кончины она все слышала колокольный звон,
хотя от Алексеевки до церкви считают пять верст с лишком и день
был будничный. Впрочем, Лукерья говорила, что звон шел
не от церкви, а «сверху». Вероятно, она
не посмела сказать: с неба.
Наконец мы, однако, сошлись с ним на двадцати рублях. Он отправился за лошадьми и чрез час привел их целых пять на выбор. Лошади оказались порядочные,
хотя гривы и хвосты у них
были спутанные и животы — большие, растянутые, как барабан. С Филофеем пришло двое его братьев, нисколько на него
не похожих. Маленькие, черноглазые, востроносые, они, точно, производили впечатление ребят «шустрых», говорили много и скоро — «лопотали», как выразился Ермолай, но старшому покорялись.
Я опять высунулся из тарантаса; но я бы мог остаться под навесом балчука, до того теперь явственно,
хотя еще издалека, доносился до слуха моего стук тележных колес, людской посвист, бряцанье бубенчиков и даже топот конских ног; даже пенье и смех почудились мне. Ветер, правда, тянул оттуда, но
не было сомненья в том, что незнакомые проезжие на целую версту, а может и на две, стали к нам ближе.
Неточные совпадения
То
был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой //
Был недоволен сам собой.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский
не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; //
Не тут-то
было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как
была.
Но, получив посланье Тани, // Онегин живо тронут
был: // Язык девических мечтаний // В нем думы роем возмутил; // И вспомнил он Татьяны милой // И бледный цвет, и вид унылый; // И в сладостный, безгрешный сон // Душою погрузился он. //
Быть может, чувствий пыл старинный // Им на минуту овладел; // Но обмануть он
не хотел // Доверчивость души невинной. // Теперь мы в сад перелетим, // Где встретилась Татьяна с ним.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; //
Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, //
Хотя людей недоброхотство // В нем
не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может
быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
И вы, красотки молодые, // Которых позднею порой // Уносят дрожки удалые // По петербургской мостовой, // И вас покинул мой Евгений. // Отступник бурных наслаждений, // Онегин дома заперся, // Зевая, за перо взялся, //
Хотел писать — но труд упорный // Ему
был тошен; ничего //
Не вышло из пера его, // И
не попал он в цех задорный // Людей, о коих
не сужу, // Затем, что к ним принадлежу.