«Вот если бы я знала, что я в живых останусь и опять в порядочные барышни попаду, мне бы стыдно было, точно стыдно… а то что?» — «Да кто вам сказал, что вы умрете?» — «Э, нет, полно, ты меня не обманешь, ты лгать не умеешь, посмотри на себя».
Она не очень была хороша собой; но решительное и спокойное выражение ее лица, ее широкий, белый лоб, густые волосы и, в особенности, карие глаза, небольшие, но умные, ясные и живые, поразили бы и всякого другого на моем месте.
— Да, да, — подтвердил Овсяников. — Ну, и то сказать: в старые-то годы дворяне живали пышнее. Уж нечего и говорить про вельмож: я в Москве на них насмотрелся. Говорят, они и там перевелись теперь.
— Покойников во всяк час видеть можно, — с уверенностью подхватил Ильюшка, который, сколько я мог заметить, лучше других знал все сельские поверья… — Но а в родительскую субботу ты можешь и живого увидеть, за кем, то есть, в том году очередь помирать. Стоит только ночью сесть на паперть на церковную да все на дорогу глядеть. Те и пойдут мимо тебя по дороге, кому, то есть, умирать в том году. Вот у нас в прошлом году баба Ульяна на паперть ходила.
Бледно-серое небо светлело, холодело, синело; звезды то мигали слабым светом, то исчезали; отсырела земля, запотели листья, кое-где стали раздаваться живые звуки, голоса, и жидкий, ранний ветерок уже пошел бродить и порхать над землею.
Въезжая в эти выселки, мы не встретили ни одной живой души; даже куриц не было видно на улице, даже собак; только одна, черная, с куцым хвостом, торопливо выскочила при нас из совершенно высохшего корыта, куда ее, должно быть, загнала жажда, и тотчас, без лая, опрометью бросилась под ворота.
— У рыбы кровь холодная, — возразил он с уверенностию, — рыба тварь немая. Она не боится, не веселится; рыба тварь бессловесная. Рыба не чувствует, в ней и кровь не живая… Кровь, — продолжал он, помолчав, — святое дело кровь! Кровь солнышка Божия не видит, кровь от свету прячется… великий грех показать свету кровь, великий грех и страх… Ох, великий!
Прямо против него, на лавке под образами, сидел соперник Яшки — рядчик из Жиздры: это был невысокого роста плотный мужчина лет тридцати, рябой и курчавый, с тупым вздернутым носом, живыми карими глазками и жидкой бородкой.
Прошло минуты две. Я не нарушал молчанья и не шевелился на узенькой кадушке, служившей мне сиденьем. Жестокая, каменная неподвижность лежавшего передо мною живого, несчастного существа сообщилась и мне: я тоже словно оцепенел.
— Знаю, барин, что для моей пользы. Да, барин, милый, кто другому помочь может? Кто ему в душу войдет? Сам себе человек помогай! Вы вот не поверите — а лежу я иногда так-то одна… и словно никого в целом свете, кроме меня, нету. Только одна я — живая! И чудится мне, будто что меня осенит… Возьмет меня размышление — даже удивительно!
В тот же день, прежде чем отправиться на охоту, был у меня разговор о Лукерье с хуторским десятским. Я узнал от него, что ее в деревне прозывали «Живые мощи», что, впрочем, от нее никакого не видать беспокойства; ни ропота от нее не слыхать, ни жалоб. «Сама ничего не требует, а напротив — за все благодарна; тихоня, как есть тихоня, так сказать надо. Богом убитая, — так заключил десятский, — стало быть, за грехи; но мы в это не входим. А чтобы, например, осуждать ее — нет, мы ее не осуждаем. Пущай ее!»
— А вон там впереди, в ложбине, над ручьем, мостик… Они нас там! Они всегда этак… возле мостов. Наше дело, барин, чисто! — прибавил он со вздохом, — вряд ли живых отпустят; потому им главное: концы в воду. Одного мне жаль, барин: пропала моя троечка, — и братьям-то она не достанется.
Идешь вдоль опушки, глядишь за собакой, а между тем любимые образы, любимые лица, мертвые и живые, приходят на память, давным-давно заснувшие впечатления неожиданно просыпаются; воображенье реет и носится, как птица, и все так ясно движется и стоит перед глазами.
Неужели это ещё живые люди, эти склоняющиеся друг над другом фигуры, которые спят в обеденный зной рядом со своими тележками, на которых уложены тюки с домашним скарбом?
Для него нужна живая вода как проводник в пластах времени, иначе не выжить, иначе – даёт о себе знать сила временной петли, захватывающей горло вне зависимости от того, как ты себя ведёшь в конкретный промежуток времени.
Жи́вая (хорв. Živaja) — село в республике Хорватия, в жупании Сисак-Мославина в составе обшины Хрватска-Дубица. Расположено в 8 км к северу от границы с Боснией и Герцеговиной, на автодороге D224. Железнодорожная станция на линии Загреб — Хрватска-Дубица (граница с Боснией). Расположено в междуречьи рек Уна и Сава. (Википедия)
Жи́вая (хорв. Živaja) — село в республике Хорватия, в жупании Сисак-Мославина в составе обшины Хрватска-Дубица. Расположено в 8 км к северу от границы с Боснией и Герцеговиной, на автодороге D224. Железнодорожная станция на линии Загреб — Хрватска-Дубица (граница с Боснией). Расположено в междуречьи рек Уна и Сава.
Со временем они стали представляться подобными человеку живыми существами.
Неужели это ещё живые люди, эти склоняющиеся друг над другом фигуры, которые спят в обеденный зной рядом со своими тележками, на которых уложены тюки с домашним скарбом?
Разнообразие мира живых организмов возникло в результате длительного процесса эволюции.
Для него нужна живая вода как проводник в пластах времени, иначе не выжить, иначе – даёт о себе знать сила временной петли, захватывающей горло вне зависимости от того, как ты себя ведёшь в конкретный промежуток времени.
– Там живая изгородь вокруг дома и никаких перелазов через неё. Выйти можно только через калитку, понимаете?
Впрочем, порядком раскуроченная, но ещё живая машина стояла рядом.