Неточные совпадения
— Так
тебе их жалко,
что ли?
—
Что это Гедеоновский нейдет? — проговорила Марфа Тимофеевна, проворно шевеля спицами (она вязала большой шерстяной шарф). — Он бы повздыхал вместе с
тобою, — не то соврал бы что-нибудь.
—
Что это у
тебя, никак седой волос, мать моя?
Ты побрани свою Палашку.
Чего она смотрит?
— Это
ты, батюшка, оттого говоришь,
что сам женат не был.
— А тому назначается, — возразила она, — кто никогда не сплетничает, не хитрит и не сочиняет, если только есть на свете такой человек. Федю я знаю хорошо; он только тем и виноват,
что баловал жену. Ну, да и женился он по любви, а из этих из любовных свадеб ничего путного никогда не выходит, — прибавила старушка, косвенно взглянув на Марью Дмитриевну и вставая. — А
ты теперь, мой батюшка, на ком угодно зубки точи, хоть на мне; я уйду, мешать не буду. — И Марфа Тимофеевна удалилась.
Только
ты умница,
что приехал.
А
что, мать моя, — прибавила она, обращаясь к Марье Дмитриевне, — угостила
ты его чем-нибудь?
Твой батюшка покойный, извини, уж на
что был вздорный, а хорошо сделал,
что швейцарца
тебе нанял; помнишь, вы с ним на кулачки бились; гимнастикой,
что ли, это прозывается?
— Зови ее Лизой, отец мой,
что за Михайловна она для
тебя? Да сиди смирно, а то
ты Шурочкин стул сломаешь.
— Экая она болтушка, прости господи! — проворчала Марфа Тимофеевна, — чай, под секретом
тебе сообщила,
что вот, мол, какой навертывается жених. Шушукала бы с своим поповичем; нет, видно, ей мало. И ведь нет еще ничего, да и слава богу! а она уже болтает.
— И ведь знает, плут, — перебила ее Марфа Тимофеевна, — знает,
чем ее прельстить: табакерку ей подарил. Федя, попроси у ней табачку понюхать;
ты увидишь, табакерка какая славная: на крышке гусар на коне представлен. Уж
ты лучше, мать моя, не оправдывайся.
—
Что ж? скоро мы
тебя увидим? — спросила Марфа Тимофеевна.
—
Что же
ты после этого? разочарованный? — кричал Михалевич в первом часу ночи.
—
Ты эгоист, вот
что! — гремел он час спустя, —
ты желал самонаслажденья,
ты желал счастья в жизни,
ты хотел жить только для себя…
—
Что такое самонаслажденье, спрашиваю я
тебя?
Наивные байбаки лежат себе на печи и ничего не делают, потому
что не умеют ничего делать; они и не думают ничего, а
ты мыслящий человек — и лежишь;
ты мог бы что-нибудь делать — ничего не делаешь; лежишь сытым брюхом кверху и говоришь: так оно и следует, лежать-то, потому
что все,
что люди ни делают, — все вздор и ни к
чему не ведущая чепуха.
— Да
что ж
ты бранишься? — вопил в свою очередь Лаврецкий. — Работать… делать… Скажи лучше,
что делать, а не бранись, Демосфен полтавский!
— Вишь,
чего захотел! Это я
тебе не скажу, брат; это всякий сам должен знать, — возражал с иронией Демосфен. — Помещик, дворянин — и не знает,
что делать! Веры нет, а то бы знал; веры нет — и нет откровения.
— Позволь мне
тебе заметить, — промолвил Лаврецкий, —
что мы вовсе не спим теперь, а скорее другим не даем спать. Мы, как петухи, дерем горло. Послушай-ка, это, никак, уже третьи кричат.
— Э, брат, не аристократничай, — возразил добродушно Михалевич, — а лучше благодари бога,
что и в твоих жилах течет честная плебейская кровь. Но я вижу,
тебе нужно теперь какое-нибудь чистое, неземное существо, которое исторгло бы
тебя из твоей апатии…
— Право? — промолвила она, — а я так думала,
что у меня, как у моей горничной Насти, своихслов нет. Она однажды сказала своему жениху:
тебе должно быть скучно со мною;
ты мне говоришь все такое хорошее, а у меня своих слов нету.
— Зачем на минутку? — возразила старушка. —
Что это вы все, молодые девки, за непоседы за такие?
Ты видишь, у меня гость: покалякай с ним, займи его.
— Пить не могу: зубы себе последние выбью. Какой тут Паншин? К
чему тут Паншин? А
ты лучше мне скажи, кто
тебя научил свидания по ночам назначать, а, мать моя?
— И
ты пошла? Прекрасно. Да
ты любишь его,
что ли?
—
Что он
тебе сказывал, соколик эдакой, что-о?
Только вот
что скажу
тебе, племянница: в наши времена, как я молода была, девкам за такие проделки больно доставалось.
—
Ты захотел вторично изведать счастья в жизни, — говорил он сам себе, —
ты позабыл,
что и то роскошь, незаслуженная милость, когда оно хоть однажды посетит человека.
Что ж? захотел ли бы
ты поменяться с ним?
Вспомни мать свою: как ничтожно малы были ее требования и какова выпала ей доля?
ты, видно, только похвастался перед Паншиным, когда сказал ему,
что приехал в Россию затем, чтобы пахать землю;
ты приехал волочиться на старости лет за девочками.
— А, вот
ты, вот, — заговорила она, избегая его взора и суетясь, — ну, здравствуй. Ну,
что ж?
Что же делать? Где
ты был вчера? Ну, она приехала, ну да. Ну надо уж так… как-нибудь.
— Ну, садись, садись, — продолжала старушка. —
Ты прямо наверх прошел? Ну, да, разумеется.
Что ж?
ты на меня пришел посмотреть? Спасибо.
— Лиза… да, Лиза сейчас здесь была, — продолжала Марфа Тимофеевна, завязывая и развязывая шнурки своего ридикюля. — Она не совсем здорова. Шурочка, где
ты? Поди сюда, мать моя,
что это посидеть не можешь? И у меня голова болит. Должно быть, от эфтагоот пенья да от музыки.
— Да книжку, боже мой! Я
тебя, впрочем, не звала… Ну, все равно.
Что вы там внизу делаете? Вот и Федор Иваныч приехал.
Что твоя голова?
—
Ты все говоришь: ничего.
Что у вас там внизу, опять музыка?
— Насилу нашла, — сказала она, становясь между Лаврецким и Лизой. — Сама его заложила. Вот
что значит старость-то, беда! А впрочем, и молодость не лучше.
Что,
ты сам с женой в Лаврики поедешь? — прибавила она, оборотясь к Федору Иванычу.
Да и
ты, мой кормилец, коли подумаешь хорошенько, ведь
ты не глуп, сам поймешь, к
чему я это у
тебя спрашиваю.
— Пройдет, да когда? Господи боже мой владыко! неужели
ты так его полюбила? Да ведь он старик, Лизочка. Ну, я не спорю, он хороший человек, не кусается; да ведь
что ж такое? все мы хорошие люди; земля не клином сошлась, этого добра всегда будет много.
— Слушай, Лизочка,
что я
тебе скажу, — промолвила вдруг Марфа Тимофеевна, усаживая Лизу подле себя на кровати и поправляя то ее волосы, то косынку. — Это
тебе только так сгоряча кажется,
что горю твоему пособить нельзя. Эх, душа моя, на одну смерть лекарства нет!
Ты только вот скажи себе: «Не поддамся, мол, я, ну его!» — и сама потом как диву дашься, как оно скоро, хорошо проходит.
Ты только потерпи.
Да ведь она начала с того,
что пожила, и в свое удовольствие пожила; поживи и
ты.
Неточные совпадения
Анна Андреевна.
Что тут пишет он мне в записке? (Читает.)«Спешу
тебя уведомить, душенька,
что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие божие, за два соленые огурца особенно и полпорции икры рубль двадцать пять копеек…» (Останавливается.)Я ничего не понимаю: к
чему же тут соленые огурцы и икра?
Аммос Федорович. Вот
тебе на! (Вслух).Господа, я думаю,
что письмо длинно. Да и черт ли в нем: дрянь этакую читать.
Батюшка пришлет денежки,
чем бы их попридержать — и куды!.. пошел кутить: ездит на извозчике, каждый день
ты доставай в кеятр билет, а там через неделю, глядь — и посылает на толкучий продавать новый фрак.
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак!
Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)
Что это за жаркое? Это не жаркое.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово:
что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я
тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот
тебе и сейчас! Вот
тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала,
что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает,
что он за ней волочится, а он просто
тебе делает гримасу, когда
ты отвернешься.