Неточные совпадения
Когда же, после пятнадцатилетнего брака, он умер, оставив сына и двух дочерей, Марья Дмитриевна
уже до
того привыкла к своему дому и к городской жизни, что сама
не захотела выехать из О…
— Лета ихние! Что делать-с! — заметил Гедеоновский. — Вот они изволят говорить: кто
не хитрит. Да кто нонеча
не хитрит? Век
уж такой. Один мой приятель, препочтенный и, доложу вам,
не малого чина человек, говаривал: что нонеча, мол, курица, и
та с хитростью к зерну приближается — все норовит, как бы сбоку подойти. А как погляжу я на вас, моя барыня, нрав-то у вас истинно ангельский; пожалуйте-ка мне вашу белоснежную ручку.
— Вы меня
не узнаете, — промолвил он, снимая шляпу, — а я вас узнал, даром что
уже восемь лет минуло с
тех пор, как я вас видел в последний раз. Вы были тогда ребенок. Я Лаврецкий. Матушка ваша дома? Можно ее видеть?
Она
уже не могла говорить,
уже могильные тени ложились на ее лицо, но черты ее по-прежнему выражали терпеливое недоумение и постоянную кротость смирения; с
той же немой покорностью глядела она на Глафиру, и как Анна Павловна на смертном одре поцеловала руку Петра Андреича, так и она приложилась к Глафириной руке, поручая ей, Глафире, своего единственного сына.
Здоровый, краснощекий,
уже с заросшей бородой, молчаливый, он производил странное впечатление на своих товарищей; они
не подозревали
того, что в этом суровом муже, аккуратно приезжавшем на лекции в широких деревенских санях парой, таился чуть
не ребенок.
Единственной дочери Павла Петровича и Каллиопы Карловны, Варваре Павловне, только что минул семнадцатый год, когда она вышла из…ского института, где считалась если
не первою красавицей,
то уж наверное первою умницей и лучшею музыкантшей и где получила шифр; ей еще девятнадцати лет
не было, когда Лаврецкий увидел ее в первый раз.
Но овладевшее им чувство робости скоро исчезло: в генерале врожденное всем русским добродушие еще усугублялось
тою особенного рода приветливостью, которая свойственна всем немного замаранным людям; генеральша как-то скоро стушевалась; что же касается до Варвары Павловны,
то она так была спокойна и самоуверенно-ласкова, что всякий в ее присутствии тотчас чувствовал себя как бы дома; притом от всего ее пленительного тела, от улыбавшихся глаз, от невинно-покатых плечей и бледно-розовых рук, от легкой и в
то же время как бы усталой походки, от самого звука ее голоса, замедленного, сладкого, — веяло неуловимой, как тонкий запах, вкрадчивой прелестью, мягкой, пока еще стыдливой, негой, чем-то таким, что словами передать трудно, но что трогало и возбуждало, — и
уже, конечно, возбуждало
не робость.
В
те времена (дело происходило в 1836 году) еще
не успело развестись племя фельетонистов и хроникеров, которое теперь кишит повсюду, как муравьи в разрытой кочке; но
уж тогда появлялся в салоне Варвары Павловны некто m-r Jules, неблаговидной наружности господин, с скандалезной репутацией, наглый и низкий, как все дуэлисты и битые люди.
Девица Марс
уже сошла тогда со сцены, а девица Рашель еще
не появлялась;
тем не менее Варвара Павловна прилежно посещала театры.
С
того дня она
уже не расставалась с ней.
Следы человеческой жизни глохнут очень скоро: усадьба Глафиры Петровны
не успела одичать, но
уже казалась погруженной в
ту тихую дрему, которой дремлет все на земле, где только нет людской, беспокойной заразы.
— Гм, либретто! — возразил Лемм, — нет, это
не по мне: у меня
уже нет
той живости,
той игры воображения, которая необходима для оперы; я
уже теперь лишился сил моих… Но если б я мог еще что-нибудь сделать, я бы удовольствовался романсом; конечно, я желал бы хороших слов…
Четверти часа
не прошло, как
уже загорелся между ними спор, один из
тех нескончаемых споров, на который способны только русские люди.
Марья Дмитриевна
не слишком ласково приняла Лаврецкого, когда он явился к ней на следующий день. «Вишь, повадился», — подумала она. Он ей сам по себе
не очень нравился, да и Паншин, под влиянием которого она находилась, весьма коварно и небрежно похвалил его накануне. Так как она
не считала его гостем и
не полагала нужным занимать родственника, почти домашнего человека,
то и получаса
не прошло, как он
уже шел с Лизой в саду по аллее. Леночка и Шурочка бегали в нескольких шагах от них по цветнику.
— А я доволен
тем, что показал вам этот журнал, — говорил Лаврецкий, идя за нею следом, — я
уже привык ничего
не скрывать от вас и надеюсь, что и вы отплатите мне таким же доверием.
Измученный, пришел он перед утром к Лемму. Долго он
не мог достучаться; наконец в окне показалась голова старика в колпаке: кислая, сморщенная,
уже нисколько
не похожая на
ту вдохновенно суровую голову, которая, двадцать четыре часа
тому назад, со всей высоты своего художнического величия царски глянула на Лаврецкого.
Она колебалась, пока сама себя
не понимала; но после
того свидания, после
того поцелуя — она
уже колебаться
не могла; она знала, что любит, — и полюбила честно,
не шутя, привязалась крепко, на всю жизнь — и
не боялась угроз; она чувствовала, что насилию
не расторгнуть этой связи.
Варвара Павловна обладала уменьем легко сходиться со всяким; двух часов
не прошло, как
уже Паншину казалось, что он знает ее век, а Лиза,
та самая Лиза, которую он все-таки любил, которой он накануне предлагал руку, — исчезала как бы в тумане.
— Да как же; тут
уж эти они, как бишь они по-вашему, дуэты пошли. И все по-итальянски: чи-чида ча-ча,настоящие сороки. Начнут ноты выводить, просто так за душу и тянут. Паншин этот, да вот твоя. И как это все скоро уладилось:
уж точно, по-родственному, без церемоний. А впрочем, и
то сказать: собака — и
та пристанища ищет;
не пропадать же, благо люди
не гонят.
Чиновник в нем взял решительный перевес над художником; его все еще моложавое лицо пожелтело, волосы поредели, и он
уже не поет,
не рисует, но втайне занимается литературой: написал комедийку, вроде «пословиц», и так как теперь все пишущие непременно «выводят» кого-нибудь или что-нибудь,
то и он вывел в ней кокетку и читает ее исподтишка двум-трем благоволящим к нему дамам.
Он утих и — к чему таить правду? — постарел
не одним лицом и телом, постарел душою; сохранить до старости сердце молодым, как говорят иные, и трудно и почти смешно;
тот уже может быть доволен, кто
не утратил веры в добро, постоянство воли, охоты к деятельности.
Неточные совпадения
Хлестаков. Да вот тогда вы дали двести,
то есть
не двести, а четыреста, — я
не хочу воспользоваться вашею ошибкою; — так, пожалуй, и теперь столько же, чтобы
уже ровно было восемьсот.
Купцы. Так
уж сделайте такую милость, ваше сиятельство. Если
уже вы,
то есть,
не поможете в нашей просьбе,
то уж не знаем, как и быть: просто хоть в петлю полезай.
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто хочет!
Не знаешь, с которой стороны и приняться. Ну, да
уж попробовать
не куды пошло! Что будет,
то будет, попробовать на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом,
то я готов служить сию минуту. Моя обязанность помогать проезжающим.
Городничий (робея).Извините, я, право,
не виноват. На рынке у меня говядина всегда хорошая. Привозят холмогорские купцы, люди трезвые и поведения хорошего. Я
уж не знаю, откуда он берет такую. А если что
не так,
то… Позвольте мне предложить вам переехать со мною на другую квартиру.
Почтмейстер. Сам
не знаю, неестественная сила побудила. Призвал было
уже курьера, с
тем чтобы отправить его с эштафетой, — но любопытство такое одолело, какого еще никогда
не чувствовал.
Не могу,
не могу! слышу, что
не могу! тянет, так вот и тянет! В одном ухе так вот и слышу: «Эй,
не распечатывай! пропадешь, как курица»; а в другом словно бес какой шепчет: «Распечатай, распечатай, распечатай!» И как придавил сургуч — по жилам огонь, а распечатал — мороз, ей-богу мороз. И руки дрожат, и все помутилось.