Лиза ничего
не отвечала ему и, не улыбаясь, слегка приподняв брови и краснея, глядела на пол, но не отнимала своей руки; а наверху, в комнате Марфы Тимофеевны, при свете лампадки, висевшей перед тусклыми старинными образами, Лаврецкий сидел на креслах, облокотившись на колена и положив лицо на руки; старушка, стоя перед ним, изредка и молча гладила его по волосам.
Сперва Лемм
не отвечал на его объятие, даже отклонил его локтем; долго, не шевелясь ни одним членом, глядел он все так же строго, почти грубо, и только раза два промычал: «ага!» Наконец его преобразившееся лицо успокоилось, опустилось, и он, в ответ на горячие поздравления Лаврецкого, сперва улыбнулся немного, потом заплакал, слабо всхлипывая, как дитя.
— Знаете ли, — шепнула она Варваре Павловне, — я хочу попытаться помирить вас с вашим мужем;
не отвечаю за успех, но попытаюсь. Он меня, вы знаете, очень уважает.
— Вы
не отвечаете, — заговорила снова Марья Дмитриевна, — как я должна вас понять? Неужели вы можете быть так жестоки? Нет, я этому верить не хочу. Я чувствую, что мои слова вас убедили. Федор Иваныч, бог вас наградит за вашу доброту, а вы примите теперь из рук моих вашу жену…
Неточные совпадения
Особенно доставалось Глафире Петровне; он решительно
не мог обойтись без нее — и она до конца исполняла все прихоти больного, хотя иногда
не тотчас решалась
отвечать ему, чтобы звуком голоса
не выдать душившей ее злобы.
— Да я нисколько и
не беспокоюсь, —
отвечал Лаврецкий и удалился.
— Это слово
не мое, —
отвечала она.
— Сейчас, maman, —
отвечала Лиза и пошла к ней, а Лаврецкий остался на своей раките. «Я говорю с ней, словно я
не отживший человек», — думал он. Уходя, Лиза повесила свою шляпу на ветку; с странным, почти нежным чувством посмотрел Лаврецкий на эту шляпу, на ее длинные, немного помятые ленты. Лиза скоро к нему вернулась и опять стала на плот.
Лаврецкий
не сразу
отвечал ему: он казался рассеянным.
Лиза
отвечала ему вскользь и пошла из залы наверх. Лаврецкий вернулся в гостиную и приблизился к игорному столу. Марфа Тимофеевна, распустив ленты чепца и покраснев, начала ему жаловаться на своего партнера Гедеоновского, который, по ее словам, ступить
не умел.
— Я сам
не знаю, что я чувствую, —
отвечал Лаврецкий.
— Я
не знаю, что
отвечать, — возразила Лиза и опустила сложенные руки.
Лиза хотела
ответить Лаврецкому — и ни слова
не вымолвила,
не оттого, что она решилась «спешить»; но оттого, что сердце у ней слишком сильно билось и чувство, похожее на страх, захватило дыхание.
— Мне кажется, — говорила Лиза несколько мгновений спустя, — если бы он точно меня любил, он бы
не написал этого письма; он должен был бы чувствовать, что я
не могу
отвечать ему теперь.
— Ступайте, — сказала она прежде, чем он успел
ответить, — мы вместе помолимся за упокой еедуши. — Потом она прибавила, что
не знает, как ей быть,
не знает, имеет ли она право заставлять Паншина долее ждать ее решения.
— Нет; мне теперь
не до книг, —
отвечала она и хотела уйти.
Выражение лица Варвары Павловны, когда она сказала это последнее слово, ее хитрая улыбка, холодный и в то же время мягкий взгляд, движение ее рук и плечей, самое ее платье, все ее существо — возбудили такое чувство отвращения в Лизе, что она ничего
не могла ей
ответить и через силу протянула ей руку.
Она очень сухо обошлась с Варварой Павловной,
отвечала полусловами на ее любезности,
не глядела на нее.
Паншин
ответил Марье Дмитриевне одним только взглядом, вежливо поклонился ей, но к ручке
не подошел.
«Она больна, бредит, — думала она, — надо послать за доктором, да за каким? Гедеоновский намедни хвалил какого-то; он все врет — а может быть, на этот раз и правду сказал». Но когда она убедилась, что Лиза
не больна и
не бредит, когда на все ее возражения Лиза постоянно
отвечала одним и тем же, Марфа Тимофеевна испугалась и опечалилась
не на шутку.
Неточные совпадения
Анна Андреевна, жена его, провинциальная кокетка, еще
не совсем пожилых лет, воспитанная вполовину на романах и альбомах, вполовину на хлопотах в своей кладовой и девичьей. Очень любопытна и при случае выказывает тщеславие. Берет иногда власть над мужем потому только, что тот
не находится, что
отвечать ей; но власть эта распространяется только на мелочи и состоит в выговорах и насмешках. Она четыре раза переодевается в разные платья в продолжение пьесы.
Не так ли, благодетели?» // — Так! —
отвечали странники, // А про себя подумали: // «Колом сбивал их, что ли, ты // Молиться в барский дом?..» // «Зато, скажу
не хвастая, // Любил меня мужик!
Впопад ли я
ответила — //
Не знаю… Мука смертная // Под сердце подошла… // Очнулась я, молодчики, // В богатой, светлой горнице. // Под пологом лежу; // Против меня — кормилица, // Нарядная, в кокошнике, // С ребеночком сидит: // «Чье дитятко, красавица?» // — Твое! — Поцаловала я // Рожоное дитя…
Влас
отвечал задумчиво: // — Бахвалься! А давно ли мы, //
Не мы одни — вся вотчина… // (Да… все крестьянство русское!) //
Не в шутку,
не за денежки, //
Не три-четыре месяца, // А целый век… да что уж тут! // Куда уж нам бахвалиться, // Недаром Вахлаки!
Ты дай нам слово верное // На нашу речь мужицкую // Без смеху и без хитрости, // По совести, по разуму, // По правде
отвечать, //
Не то с своей заботушкой // К другому мы пойдем…»