Неточные совпадения
Целый вечер он провел с приятными дамами, с образованными мужчинами; некоторые из дам были красивы, почти все мужчины отличались умом и талантами — сам он беседовал весьма успешно и даже блистательно… и, со всем
тем, никогда еще
то «taedium vitae», о котором говорили
уже римляне,
то «отвращение к жизни» — с такой неотразимой силой
не овладевало им,
не душило его.
Везде все
то же вечное переливание из пустого в порожнее,
то же толчение воды,
то же наполовину добросовестное, наполовину сознательное самообольщение, — чем бы дитя ни тешилось, лишь бы
не плакало, — а там вдруг,
уж точно как снег на голову, нагрянет старость — и вместе с нею
тот постоянно возрастающий, все разъедающий и подтачивающий страх смерти… и бух в бездну!
Панталеоне тотчас принял недовольный вид, нахмурился, взъерошил волосы и объявил, что он
уже давно все это бросил, хотя действительно мог в молодости постоять за себя, — да и вообще принадлежал к
той великой эпохе, когда существовали настоящие, классические певцы —
не чета теперешним пискунам! — и настоящая школа пения; что ему, Панталеоне Чиппатола из Варезе, поднесли однажды в Модене лавровый венок и даже по этому случаю выпустили в театре несколько белых голубей; что, между прочим, один русский князь Тарбусский — «il principe Tarbusski», — с которым он был в самых дружеских отношениях, постоянно за ужином звал его в Россию, обещал ему горы золота, горы!.. но что он
не хотел расстаться с Италией, с страною Данта — il paese del Dante!
Джемма проворно опустилась на скамейку возле нее и
уже не шевельнулась более, только изредка подносила палец одной руки к губам — другою она поддерживала подушку за головою матери — и чуть-чуть шикала, искоса посматривая на Санина, когда
тот позволял себе малейшее движение.
Г-н Клюбер предложил было совершить этот обед в закрытой со всех сторон беседке — «im Gartensalon»; но тут Джемма вдруг взбунтовалась и объявила, что
не будет иначе обедать, как на воздухе, в саду, за одним из маленьких столов, поставленных перед трактиром; что ей наскучило быть все с одними и
теми же лицами и что она хочет видеть другие. За некоторыми из столиков
уже сидели группы новоприбывших гостей.
Потом он высказал несколько резких и даже либеральных суждений насчет
того, как правительство непростительно потакает офицерам,
не наблюдает за их дисциплиной и
не довольно уважает гражданский элемент общества (das bürgerliche Element in der Societät) — и как от этого со временем возрождаются неудовольствия, от которых
уже недалеко до революции, чему печальным примером (тут он вздохнул сочувственно, но строго) — печальным примером служит Франция!
Панталеоне, который успел
уже затушеваться за куст так, чтобы
не видеть вовсе офицера-обидчика, сперва ничего
не понял изо всей речи г-на фон Рихтера —
тем более что она была произнесена в нос; но вдруг встрепенулся, проворно выступил вперед и, судорожно стуча руками в грудь, хриплым голосом возопил на своем смешанном наречии: «A-la-la-la…
— Все, что произошло сегодня! И причина… мне тоже известна! Вы поступили, как благородный человек; но какое несчастное стечение обстоятельств! Недаром мне
не нравилась эта поездка в Соден… недаром! (Фрау Леноре ничего подобного
не говорила в самый день поездки, но теперь ей казалось, что
уже тогда она «все» предчувствовала.) Я и пришла к вам, как к благородному человеку, как к другу, хотя я увидала вас в первый раз пять дней
тому назад… Но ведь я вдова, одинокая… Моя дочь…
— Я
уже не говорю о
том, — продолжала фрау Леноре, — что это позор, что этого никогда на свете
не бывало, чтобы невеста отказала жениху; но ведь это для нас разорение, Herr Dimitri!
Теперь
уже он ни о чем
не рассуждал, ничего
не соображал,
не рассчитывал и
не предвидел; он отделился от всего прошлого, он прыгнул вперед: с унылого берега своей одинокой, холостой жизни бухнулся он в
тот веселый, кипучий, могучий поток — и горя ему мало, и знать он
не хочет, куда он его вынесет, и
не разобьет ли он его о скалу!
Санин остановился. Неужели она
не придет? Трепет холода внезапно пробежал по его членам.
Тот же трепет повторился в нем мгновенье спустя, но
уже от другой причины. Санин услышал за собою легкие шаги, легкий шум женской одежды… Он обернулся: она!
Мама даже закричала от испуга, а я вышла в другую комнату и принесла ему его кольцо — ты
не заметил, я
уже два дня
тому назад сняла это кольцо — и отдала ему.
Фрау Леноре начала взглядывать на него, хотя все еще с горестью и упреком, но
уже не с прежним отвращением и гневом; потом она позволила ему подойти и даже сесть возле нее (Джемма сидела по другую сторону); потом она стала упрекать его —
не одними взорами, но словами, что
уже означало некоторое смягчение ее сердца; она стала жаловаться, и жалобы ее становились все тише и мягче; они чередовались вопросами, обращенными
то к дочери,
то к Санину; потом она позволила ему взять ее за руку и
не тотчас отняла ее… потом она заплакала опять — но
уже совсем другими слезами… потом она грустно улыбнулась и пожалела об отсутствии Джиован'Баттиста, но
уже в другом смысле, чем прежде…
Санин понял настроение своего приятеля и потому
не стал обременять его вопросами; ограничился лишь самым необходимым; узнал, что он два года состоял на службе (в уланах! то-то, чай, хорош был в коротком-то мундирчике!), три года
тому назад женился — и вот
уже второй год находится за границей с женой, «которая теперь от чего-то лечится в Висбадене», — а там отправляется в Париж.
Несколько мгновений спустя Санин
уже бежал по улице к себе на квартиру. Он и
не заметил
того, что вслед за ним из двери кондитерской, весь растрепанный, выскочил Панталеоне — и что-то кричал ему, и потрясал, и как будто грозил высоко поднятой рукою.
Его душа до
того была наполнена Джеммой, что все другие женщины
уже не имели для него никакого значения: он едва замечал их; и на этот раз он ограничился только
тем, что подумал: «Да, вправду говорили мне: эта барыня хоть куда!»
Минут десять спустя Марья Николаевна появилась опять в сопровождении своего супруга. Она подошла к Санину… а походка у ней была такая, что иные чудаки в
те, увы!
уже далекие времена, — от одной этой походки с ума сходили. «Эта женщина, когда идет к тебе, точно все счастье твоей жизни тебе навстречу несет», — говаривал один из них. Она подошла к Санину — и, протянув ему руку, промолвила своим ласковым и как бы сдержанным голосом по русски: «Вы меня дождетесь,
не правда? Я вернусь скоро».
Санин принялся «излагать дело» —
то есть опять, во второй раз, описывать свое имение, но
уже не касаясь красот природы и от времени до времени ссылаясь на Полозова, для подтверждения приводимых «фактов и цифр».
Не имей он надежды скоро и благополучно окончить дело, за которым приехал в Висбаден, опрометью бросился бы он оттуда назад — в милый Франкфурт, в
тот дорогой, теперь
уже родственный ему дом, к ней, к возлюбленным ее ногам…
А Санину казалось, что ему в голову опять стал подниматься
тот чад, от которого он
не мог отделаться вот
уже второй день.
— Разница большая, Марья Николаевна! Иному броситься в воду вовсе
не страшно: он плавать умеет; а сверх
того… что касается до странности браков…
уж коли на
то пошло…
— Ну-с, — начала Марья Николаевна, снова опускаясь на диван, — так как вы попались и должны сидеть со мною, вместо
того чтобы наслаждаться близостью вашей невесты…
не вращайте глазами и
не гневайтесь — я вас понимаю и
уже обещала вам, что отпущу вас на все четыре стороны, — а теперь слушайте мою исповедь. Хотите знать, что я больше всего люблю?
Она возражала, смеялась, соглашалась, задумывалась, нападала… а между
тем его лицо и ее лицо сближались, его глаза
уже не отворачивались от ее глаз…
К
тому же он всякое доверие потерял к себе, всякое уважение: он
уже ни за что
не смел ручаться.
Каким образом уцелел крестик, данный Санину Джеммой, почему
не возвратил он его, как случилось, что до
того дня он ни разу на него
не натыкался? Долго, долго сидел он в раздумье — и
уже наученный опытом, через столько лет — все
не в силах был понять, как мог он покинуть Джемму, столь нежно и страстно им любимую, для женщины, которую он и
не любил вовсе?.. На следующий день он удивил всех своих приятелей и знакомых: он объявил им, что уезжает за границу.
Никто
не мог написать к нему ни из России, ни откуда; и это было ему по сердцу; приди на его имя письмо — он
уже знает, что оно
то, которого он ждет.
Джемма благодарила Санина за
то, что он
не усумнился обратиться к ней, что он имел к ней доверие;
не скрывала от него и
того, что она точно после его бегства пережила тяжелые мгновенья, но тут же прибавляла, что все-таки считает — и всегда считала — свою встречу с ним за счастье, так как эта встреча помешала ей сделаться женою г-на Клюбера и таким образом, хотя косвенно, но была причиной ее брака с теперешним мужем, с которым она живет вот
уже двадцать восьмой год совершенно счастливо, в довольстве и изобилии: дом их известен всему Нью-Йорку.
Неточные совпадения
Хлестаков. Да вот тогда вы дали двести,
то есть
не двести, а четыреста, — я
не хочу воспользоваться вашею ошибкою; — так, пожалуй, и теперь столько же, чтобы
уже ровно было восемьсот.
Купцы. Так
уж сделайте такую милость, ваше сиятельство. Если
уже вы,
то есть,
не поможете в нашей просьбе,
то уж не знаем, как и быть: просто хоть в петлю полезай.
Городничий (в сторону).О, тонкая штука! Эк куда метнул! какого туману напустил! разбери кто хочет!
Не знаешь, с которой стороны и приняться. Ну, да
уж попробовать
не куды пошло! Что будет,
то будет, попробовать на авось. (Вслух.)Если вы точно имеете нужду в деньгах или в чем другом,
то я готов служить сию минуту. Моя обязанность помогать проезжающим.
Городничий (робея).Извините, я, право,
не виноват. На рынке у меня говядина всегда хорошая. Привозят холмогорские купцы, люди трезвые и поведения хорошего. Я
уж не знаю, откуда он берет такую. А если что
не так,
то… Позвольте мне предложить вам переехать со мною на другую квартиру.
Почтмейстер. Сам
не знаю, неестественная сила побудила. Призвал было
уже курьера, с
тем чтобы отправить его с эштафетой, — но любопытство такое одолело, какого еще никогда
не чувствовал.
Не могу,
не могу! слышу, что
не могу! тянет, так вот и тянет! В одном ухе так вот и слышу: «Эй,
не распечатывай! пропадешь, как курица»; а в другом словно бес какой шепчет: «Распечатай, распечатай, распечатай!» И как придавил сургуч — по жилам огонь, а распечатал — мороз, ей-богу мороз. И руки дрожат, и все помутилось.