Неточные совпадения
Над самой гостиницей и над садом веяли флаги; студенты сидели за столами под обстриженными липками; огромный бульдог лежал под одним из столов;
в стороне,
в беседке из плюща, помещались музыканты и усердно играли, то и дело подкрепляя
себя пивом.
Чуть не смеясь от избытка приятных и игривых чувств, я нырнул
в постель и уже закрыл было глаза, как вдруг мне пришло на ум, что
в течение вечера я ни разу не вспомнил о моей жестокой красавице… «Что же это значит? — спросил я самого
себя. — Разве я не влюблен?» Но, задав
себе этот вопрос, я, кажется, немедленно заснул, как дитя
в колыбели.
Я оделся; мы вышли
в садик, сели на лавочку, велели подать
себе кофе и принялись беседовать.
Воротясь домой, она тотчас ушла к
себе в комнату и появилась только к самому обеду, одетая
в лучшее свое платье, тщательно причесанная, перетянутая и
в перчатках.
На следующее утро я опять пошел
в Л. Я уверял
себя, что мне хочется повидаться с Гагиным, но втайне меня тянуло посмотреть, что станет делать Ася, так же ли она будет «чудить», как накануне.
К вечеру она несколько раз непритворно зевнула и рано ушла к
себе. Я сам скоро простился с Гагиным и, возвратившись домой, не мечтал уже ни о чем: этот день прошел
в трезвых ощущениях. Помнится, однако, ложась спать, я невольно промолвил вслух...
Прошли целые две недели. Я каждый день посещал Гагиных. Ася словно избегала меня, но уже не позволяла
себе ни одной из тех шалостей, которые так удивили меня
в первые два дня нашего знакомства. Она казалась втайне огорченной или смущенной; она и смеялась меньше. Я с любопытством наблюдал за ней.
Я не отдавал
себе отчета
в том, что во мне происходило; одно чувство было мне ясно: нежелание видеться с Гагиными.
Я отдал
себя всего тихой игре случайности, набегавшим впечатлениям: неторопливо сменяясь, протекали они по душе и оставили
в ней, наконец, одно общее чувство,
в котором слилось все, что я видел, ощутил, слышал
в эти три дня, — все: тонкий запах смолы по лесам, крик и стук дятлов, немолчная болтовня светлых ручейков с пестрыми форелями на песчаном дне, не слишком смелые очертания гор, хмурые скалы, чистенькие деревеньки с почтенными старыми церквами и деревьями, аисты
в лугах, уютные мельницы с проворно вертящимися колесами, радушные лица поселян, их синие камзолы и серые чулки, скрипучие, медлительные возы, запряженные жирными лошадьми, а иногда коровами, молодые длинноволосые странники по чистым дорогам, обсаженным яблонями и грушами…
Дома я нашел записку от Гагина. Он удивлялся неожиданности моего решения, пенял мне, зачем я не взял его с
собою, и просил прийти к ним, как только я вернусь. Я с неудовольствием прочел эту записку, но на другой же день отправился
в Л.
Как только Татьяна умерла, отец взял Асю к
себе в дом.
Он и прежде изъявил желание иметь ее при
себе, но Татьяна ему и
в этом отказала.
Представьте же
себе, что должно было произойти
в Асе, когда ее взяли к барину.
Он не баловал ее, то есть не нянчился с нею; но он любил ее страстно и никогда ничего ей не запрещал: он
в душе считал
себя перед ней виноватым.
Вдруг мне пришла благая мысль: выйти
в отставку, поехать за границу на год или на два и взять Асю с
собою.
Мне стало очень жаль ее; теперь я многое понимал
в ней, что прежде сбивало меня с толку: ее внутреннее беспокойство, неуменье держать
себя, желание порисоваться — все мне стало ясно.
Отправляясь на следующий день к Гагиным, я не спрашивал
себя, влюблен ли я
в Асю, но я много размышлял о ней, ее судьба меня занимала, я радовался неожиданному нашему сближению. Я чувствовал, что только с вчерашнего дня я узнал ее; до тех пор она отворачивалась от меня. И вот, когда она раскрылась, наконец, передо мною, каким пленительным светом озарился ее образ, как он был нов для меня, какие тайные обаяния стыдливо
в нем сквозили…
— Я сама не знаю иногда, что у меня
в голове, — продолжала Ася с тем же задумчивым видом. — Я иногда самой
себя боюсь, ей-богу. Ах, я хотела бы… Правда ли, что женщинам не следует читать много?
Я не хотел заглядывать
в самого
себя.
Я пришел к
себе в комнату, сел и задумался. Сердце во мне сильно билось. Несколько раз перечел я записку Аси. Я посмотрел на часы: и двенадцати еще не было.
Уверяю вас, мы с вами, благоразумные люди, и представить
себе не можем, как она глубоко чувствует и с какой невероятной силой высказываются
в ней эти чувства; это находит на нее так же неожиданно и так же неотразимо, как гроза.
— Вы, повторяю, благородный человек, — проговорил он, — но что же теперь делать? Как? она сама хочет уехать, и пишет к вам, и упрекает
себя в неосторожности… и когда это она успела написать? Чего ж она хочет от вас?
«Что я такое говорю?» — думал я про
себя, и мысль, что я безнравственный обманщик, что Гагин знает о нашем свидании, что все искажено, обнаружено, — так и звенела у меня
в голове.
Наедине с ней
в той глухой, едва освещенной комнате у меня достало силы, достало духа — оттолкнуть ее от
себя, даже упрекать ее…
Она была так близка, она пришла ко мне с полной решимостью,
в полной невинности сердца и чувств, она принесла мне свою нетронутую молодость… и я не прижал ее к своей груди, я лишил
себя блаженства увидать, как ее милое лицо расцвело бы радостью и тишиною восторга…
«Куда могла она пойти, что она с
собою сделала?» — восклицал я
в тоске бессильного отчаяния… Что-то белое мелькнуло вдруг на самом берегу реки. Я знал это место; там, над могилой человека, утонувшего лет семьдесят тому назад, стоял до половины вросший
в землю каменный крест с старинной надписью. Сердце во мне замерло… Я подбежал к кресту: белая фигура исчезла. Я крикнул: «Ася!» Дикий голос мой испугал меня самого — но никто не отозвался…
—
В другое время, — возразил он, тихо потянув к
себе раму, —
в другое время, а теперь прощайте.
Неточные совпадения
Богат, хорош
собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди
в чертог ко мне златой!..
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий.
В поле чистом, // Луны при свете серебристом //
В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед
собою // С холма господский видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце
в ней // Забилось чаще и сильней.
Как рано мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно был он молчалив, // Как пламенно красноречив, //
В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть
себя! // Как взор его был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их
в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; //
В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред
собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух,
в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, // Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она
в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я не хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: //
Себя на суд вам отдаю.