Неточные совпадения
Староста привязал палку к веревке, и баба верхом села на нее, взялась за веревку и
стала слезать в колодезь, а староста за колесо
стал спускать ее. В колодце
было всего шесть аршин глубины, и только на аршин стояла вода. Староста спускал за колесо потихоньку и все спрашивал: «Еще, что ли?» Скотница кричала оттуда: «Еще немного!»
Вдруг староста почувствовал, что веревка ослабла; он окликнул скотницу, но она не отвечала. Староста поглядел в колодезь и увидел, что баба лежит в воде головой и кверху ногами. Староста
стал кричать и звать народ; но никого не
было. Пришел только один конюх. Староста велел ему держать колесо, а сам вытянул веревку, сел на палку и полез в колодезь.
Он как мертвый висел на кушаке, голова его тоже висела и билась о края колодца. Лицо
было сине-багровое. Его вынули, сняли с веревки и положили на землю. Думали, что он мертвый; но он вдруг тяжело дохнул,
стал перхать и ожил.
Потом, когда
стали осматривать колодезь, то узнали, что точно, — внизу колодца
был дурной воздух.
Пленные англичане, когда
побыли там несколько часов,
стали задыхаться, — и под конец ночи из них 123 умерло, а остальные вышли еле живые и больные. Сначала в пещере воздух
был хорош; но когда пленные выдышали весь хороший воздух, а нового не проходило, — сделался дурной воздух, похожий на тот, что
был в колодце, и они померли. Отчего делается дурной воздух из хорошего, когда соберутся много людей? Оттого, что люди, когда дышат, то собирают в себя хороший воздух, а выдыхают дурной.
Захотелось волку съесть ягненка, и
стал он к нему придираться. «Ты, — говорит, — мне воду мутишь и
пить не даешь».
Вдруг один дурачок увидал царя и закричал: «Смотрите: царь по улицам ходит раздевшись!» И царю
стало стыдно, что он не одет, и увидали, что на царе ничего не
было.
Но раз весной я пошел в сад и заметил, что почка на тутовнике
стала распускаться, и на припоре солнечном уж
был лист. Я вспомнил про семена червей и дома
стал перебирать их и рассыпал попросторнее. Большая часть семечек
были уже не темно-серые, как прежде, а одни
были светло-серые, а другие еще светлее, с молочным отливом.
Я оставил их и
стал смотреть, что они
будут делать.
Я знал, что из этих куколок с белыми, восковыми мертвецами внутри должны выйти бабочки; но, глядя на них, не мог этому верить. Однако все-таки я на 20-й день.
стал смотреть, что
будет с теми, каких я оставил.
Но подумал, не так ли начинается? и
стал смотреть, что
будет.
Мы сошлись в лесу и
стали судить, как нам
быть: идти ли теперь отыскивать этого медведя, или подождать три дня, пока медведь уляжется.
Медвежий след издалека
был виден. Видно
было, как шел медведь, как местами по брюхо проваливался и выворачивал снег. Мы шли сначала в виду от следа, крупным лесом; а потом, как пошел след в мелкий ельник, Демьян остановился. «Надо, — говорит, — бросать след. Должно
быть, здесь ляжет. Присаживаться
стал — на снегу видно. Пойдем прочь от следа и круг дадим. Только тише надо, не кричать, не кашлять, а то спугнешь».
Пошли мы прочь от следа, влево. Прошли шагов пятьсот, глядим — след медвежий опять перед нами. Пошли мы опять по следу, и вывел нас этот след на дорогу. Остановились мы на дороге и
стали рассматривать, в какую сторону пошел медведь. Кое-где по дороге видно
было, как всю лапу с пальцами отпечатал медведь, а кое-где — как в лаптях мужик ступал по дороге. Видно, что пошел он к деревне.
А уж заря сквозь лес краснеться
стала. Сели мы на лыжи отдыхать. Достали хлеб из мешка и соль;
поел я сначала снегу, а потом хлеба. И такой мне хлеб вкусный показался, что я в жизнь такого не
ел. Посидели мы; уж и смеркаться
стало. Я спросил Демьяна, далеко ли до деревни. «Да верст двенадцать
будет. Дойдем ночью, а теперь отдохнуть надо. Надевай-ка шубу, барин, а то остудишься».
Пять лет наш сад
был заброшен; я нанял работников с топорами и лопатами и сам
стал работать с ними в саду.
С тех пор, как
стало пасмурно, внизу ничего не
было видно.
Теперь я уже
был на пять верст над землею и почувствовал, что мне воздуха мало, и я часто
стал дышать.
Мне не слыхать
было, чтобы я поднимался, ничто не шевелилось, но дышать мне
становилось все тяжелее и тяжелее.
Скоро мне
стали видны поля, лес и у леса деревня, и к деревне идет стадо. Я слышал голоса народа и стада. Шар мой спускался тихо. Меня увидали. Я закричал; и бросил им веревки. Сбежался народ. Я увидел, как мальчик первый поймал веревку. Другие подхватили, прикрутили шар к дереву, и я вышел. Я летал только 3 часа. Деревня эта
была за 250 верст от моего города.
Когда старый ворон вылетел на средину моря, он уморился,
стал реже махать крыльями и подумал: теперь я силен, а он слаб, я перенесу его через море; а когда он
станет велик и силен, а я
стану слаб от старости, вспомнит ли он мои труды и
будет ли переносить меня с места на место?
Заморозь чугун с водой — он окаменеет. Поставь замороженный чугун в огонь:
станет лед трескаться, таять, пошевеливаться;
станет вода качаться, бульки пускать; потом, как
станет кипеть, загудит, завертится. То же делается и на свете от тепла. Нет тепла — все мертво;
есть тепло — все движется и живет. Мало тепла — мало движенья; больше тепла — больше движенья; много тепла — много движенья; очень много тепла — и очень много движенья.
Когда
поешь вволю, сядешь себе на сук, покаркаешь — все весело, хорошо, на все радуешься; а вот только поголодай день-другой, и все так противно
станет, что и не смотрел бы на свет божий.
Вот он и
стал пытать, не
будут ли мертвые лягушки двигать ногами и от воздушного электричества. Для этого он взял лягушек, снял с них шкуру, отрезал головы и передние лапы и подвесил их медными крючками к крыше под железный желоб. Он думал, что когда найдет гроза и в воздухе
будет много электричества, то через медную проволоку электричество пройдет в лягушек, и они начнут шевелиться.
После Вольты придумали еще усилить электричество тем, что промеж металлов
стали наливать разные жидкости — воду и кислоты. От этих жидкостей электричество
стало еще сильнее, так что уж не нужно, как прежде делали, тереть, чтобы
было электричество; а стоит только положить в одну чашку кусков разного металла и налить жидкостей, и в этой чашке
будет электричество, и
будет выходить искра из проволоки.
Когда придумано
было это электричество,
стали его прилагать к делу: придумали золотить и серебрить электричеством, придумали свет электрический и придумали электричеством на дальнем расстоянии с места на место передавать знаки.
Пришло раз ему письмо из дома. Пишет ему старуха мать: «Стара я уж
стала, и хочется перед смертью повидать любимого сынка. Приезжай со мной проститься, похорони, а там и с богом, поезжай опять на службу. А я тебе и невесту приискала: и умная, и хорошая, и именье
есть. Полюбится тебе, может, и женишься и совсем останешься».
Ехать
было 25 верст. Обоз шел тихо; то солдаты остановятся, то в обозе колесо у кого соскочит, или лошадь
станет, и все стоят — дожидаются.
И пустил лошадь налево, на гору. Лошадь под Жилиным
была охотницкая (он за нее сто рублей заплатил в табуне жеребенком и сам выездил); как на крыльях взнесла его на кручь. Только выскакал, глядь — а перед самым им, на десятину места, стоят татары верхами, — человек тридцать. Он увидал,
стал назад поворачивать; и татары его увидали, пустились к нему, сами на скаку выхватывают ружья из чехлов. Припустил Жилин под кручь во все лошадиные ноги, кричит Костылину...
Почти всю эту ночь не спал Жилин. Ночи короткие
были. Видит — в щелке светиться
стало. Встал Жилин, раскопал щелку побольше,
стал смотреть.
Поели татары блины, пришла татарка в рубахе такой же, как и девка, и в штанах; голова платком покрыта. Унесла масло, блины, подала лоханку хорошую и кувшин с узким носком.
Стали мыть руки татары, потом сложили руки, сели на коленки, подули на все стороны и молитвы прочли. Поговорили по-своему. Потом один из гостей-татар повернулся к Жилину,
стал говорить по-русски.
— А ты ему, собаке, скажи, что если он меня пугать хочет, так ни копейки ж не дам, да и писать не
стану. Не боялся, да и не
буду бояться вас, собак!
Так и ахнул Жилин, — узнал Костылина. И его поймали. Посадили их рядом;
стали они рассказывать друг другу, а татары молчат, смотрят. Рассказал Жилин, как с ним дело
было; Костылин рассказал, что лошадь под ним
стала и ружье осеклось и что этот самый Абдул нагнал его и взял.
Заболел раз татарин, пришли к Жилину: «Поди, полечи». Жилин ничего не знает, как лечить. Пошел, посмотрел, думает: «Авось поздоровеет сам». Ушел в сарай, взял воды, песку, помешал. При татарах нашептал на воду, дал
выпить. Выздоровел на его счастье татарин.
Стал Жилин немножко понимать по-ихнему. И которые татары привыкли к нему, — когда нужно, кличут: «Иван, Иван!» — а которые все, как на зверя, косятся.
Стало солнышко закатываться.
Стали снеговые горы из белых — алые; в черных горах потемнело; из лощин пар поднялся, и самая та долина, где крепость наша должна
быть, как в огне загорелась от заката.
Стал Жилин вглядываться, — маячит что-то в долине, точно дым из труб. И так и думается ему, что это самое — крепость русская.
Пошли дальше. Уж высожары спускаться
стали, до утра недалеко. А туда ли идут, нет ли, — не знают. Думается так Жилину, что по этой самой дороге его везли и что до своих — верст десять еще
будет; а приметы верной нет, да и ночь — не разберешь. Вышли на полянку. Костылин сел и говорит...
Вот сидит вечером Жилин и думает: «что
будет?» Все поглядывает вверх. Звезды видны, а месяц еще не всходил. Мулла прокричал, затихло все.
Стал уже Жилин дремать, думает: «побоится девка».
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни
было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком
стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче
стала бестолкова. // Кругом соседей много
есть; // Куда мне их и перечесть». —
Траги-нервических явлений, // Девичьих обмороков, слез // Давно терпеть не мог Евгений: // Довольно их он перенес. // Чудак, попав на пир огромный, // Уж
был сердит. Но, девы томной // Заметя трепетный порыв, // С досады взоры опустив, // Надулся он и, негодуя, // Поклялся Ленского взбесить // И уж порядком отомстить. // Теперь, заране торжествуя, // Он
стал чертить в душе своей // Карикатуры всех гостей.
П.А. Катенин (коему прекрасный поэтический талант не мешает
быть и тонким критиком) заметил нам, что сие исключение, может
быть и выгодное для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез то переход от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме,
становится слишком неожиданным и необъясненным.
Но Ленский, не имев, конечно, // Охоты узы брака несть, // С Онегиным желал сердечно // Знакомство покороче свесть. // Они сошлись. Волна и камень, // Стихи и проза, лед и пламень // Не столь различны меж собой. // Сперва взаимной разнотой // Они друг другу
были скучны; // Потом понравились; потом // Съезжались каждый день верхом // И скоро
стали неразлучны. // Так люди (первый каюсь я) // От делать нечего друзья.