Неточные совпадения
—
Да вот как: жила я у хозяина двенадцать лет, принесла ему двенадцать жеребят,
и все
то время пахала
да возила, а прошлым годом ослепла
и все работала на рушалке; а вот намедни стало мне не в силу кружиться, я
и упала на колесо. Меня били, били, стащили за хвост под кручь
и бросили. Очнулась я, насилу выбралась,
и куда иду — сама не знаю. — Волк говорит...
Стоило ему только оступиться —
и он бы вдребезги разбился о палубу.
Да если б даже он
и не оступился, а дошел до края перекладины
и взял шляпу,
то трудно было ему повернуться
и дойти назад до мачты. Все молча смотрели на него
и ждали, что будет.
Пошли мы в обход, по частому ельнику. Я уж уморился,
да и труднее стало ехать.
То на куст можжевеловый наедешь, зацепишь,
то промеж ног елочка подвернется,
то лыжа свернется без привычки,
то на пень,
то на колоду наедешь под снегом. Стал я уж уставать. Снял я шубу,
и пот с меня так
и льет. А Демьян как на лодке плывет. Точно сами под ним лыжи ходят. Ни зацепит нигде, ни свернется.
И мою шубу еще себе за плечи перекинул
и всё меня понукает.
А уж заря сквозь лес краснеться стала. Сели мы на лыжи отдыхать. Достали хлеб из мешка
и соль; поел я сначала снегу, а потом хлеба.
И такой мне хлеб вкусный показался, что я в жизнь такого не ел. Посидели мы; уж
и смеркаться стало. Я спросил Демьяна, далеко ли до деревни. «
Да верст двенадцать будет. Дойдем ночью, а теперь отдохнуть надо. Надевай-ка шубу, барин, а
то остудишься».
В ночь иней выпал:
и на сучьях иней,
и на шубе моей иней,
и Демьян весь под инеем,
и сыплется сверху иней. Разбудил я Демьяна. Стали мы на лыжи
и пошли. Тихо в лесу; только слышно, как мы лыжами по мягкому снегу посовываем,
да кое-где треснет дерево от мороза,
и по всему лесу голк раздается. Один раз только живое что-то зашумело близехонько от нас
и прочь побежало. Я так
и думал, что медведь. Подошли к
тому месту, откуда зашумело, увидали следы заячьи,
и осинки обглоданы. Это зайцы кормились.
Когда товарищ
и Демьян увидали, что медведь сбил меня в снег
и грызет, они бросились ко мне. Товарищ хотел поскорее поспеть,
да ошибся; вместо
того, чтобы бежать по протоптанной дорожке, он побежал целиком
и упал. Пока он выкарабкивался из снега, медведь все грыз меня. А Демьян, как был, без ружья, с одной хворостиной, пустился по дорожке, сам кричит: «Барина заел! Барина заел!» Сам бежит
и кричит на медведя: «Ах ты, баламутный! Что делает! Брось! Брось!»
Змея сказала: «Нет, зло не от голода
и не от любви, а зло от злости. Кабы жили мы смирно, не злились бы, — нам бы все хорошо было. А
то как сделается что-нибудь не по тебе, разозлишься, — тогда уж ничто не мило. Только
и думаешь, как зло свое на ком выместить. Тут уж сама себя не помнишь, только шипишь
да ползаешь, ищешь, кого бы укусить. Уже никого не жалеешь — до
тех пор злишься, пока сама себя погубишь. Все зло на свете от злости».
Жилин видит — дело плохо. Ружье уехало, с одной шашкой ничего не сделаешь. Пустил он лошадь назад к солдатам — думал уйти. Видит, ему наперерез катят шестеро. Под ним лошадь добрая, а под
теми еще добрее,
да и наперерез скачут. Стал он окорачивать, хотел назад поворотить,
да уж разнеслась лошадь, не удержит, прямо на них летит. Видит — близится к нему с красной бородой татарин на сером коне. Визжит, зубы оскалил, ружье наготове.
Он велит тебя убить;
да мне нельзя убить, — я за тебя деньги заплатил;
да я тебя, Иван, полюбил; я тебя не
то что убить, я бы тебя
и выпускать не стал, кабы слова не дал.
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть, и не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра,
да и то в минуту самого головоломного дела.
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); //
Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Теперь у нас дороги плохи, // Мосты забытые гниют, // На станциях клопы
да блохи // Заснуть минуты не дают; // Трактиров нет. В избе холодной // Высокопарный, но голодный // Для виду прейскурант висит //
И тщетный дразнит аппетит, // Меж
тем как сельские циклопы // Перед медлительным огнем // Российским лечат молотком // Изделье легкое Европы, // Благословляя колеи //
И рвы отеческой земли.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала,
то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий //
И нашей братье рифмачам // Кричит: «
Да перестаньте плакать, //
И всё одно
и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав,
и верно нам укажешь // Трубу, личину
и кинжал, //
И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —