Неточные совпадения
— Да вот как: жила я у хозяина двенадцать лет, принесла ему двенадцать жеребят,
и все
то время пахала да возила,
а прошлым годом ослепла
и все работала на рушалке;
а вот намедни стало мне не в силу кружиться, я
и упала на колесо. Меня били, били, стащили за хвост под кручь
и бросили. Очнулась я, насилу выбралась,
и куда иду — сама не знаю. — Волк говорит...
Обезьяна села на первой перекладине мачты, сняла шляпу
и стала зубами
и лапами рвать ее. Она как будто дразнила мальчика, показывала на него
и делала ему рожи. Мальчик погрозил ей
и крикнул на нее, но она еще злее рвала шляпу. Матросы громче стали смеяться,
а мальчик покраснел, скинул куртку
и бросился за обезьяной на мачту. В одну минуту он взобрался по веревке на первую перекладину; но обезьяна еще ловчее
и быстрее его, в
ту самую минуту, как он думал схватить шляпу, взобралась еще выше.
Стоило ему только оступиться —
и он бы вдребезги разбился о палубу. Да если б даже он
и не оступился,
а дошел до края перекладины
и взял шляпу,
то трудно было ему повернуться
и дойти назад до мачты. Все молча смотрели на него
и ждали, что будет.
Пленные англичане, когда побыли там несколько часов, стали задыхаться, —
и под конец ночи из них 123 умерло,
а остальные вышли еле живые
и больные. Сначала в пещере воздух был хорош; но когда пленные выдышали весь хороший воздух,
а нового не проходило, — сделался дурной воздух, похожий на
тот, что был в колодце,
и они померли. Отчего делается дурной воздух из хорошего, когда соберутся много людей? Оттого, что люди, когда дышат,
то собирают в себя хороший воздух,
а выдыхают дурной.
Ягненок говорит: «Ах, волк, как я могу тебе воду мутить? Ведь я ниже по воде стою, да
и то кончиками губ пью».
А волк говорит: «Ну, так зачем ты прошлым летом моего отца ругал?» Ягненок говорит: «Да я, волк,
и не родился еще прошлым летом». Волк рассердился
и говорит: «Тебя не переговоришь. Так я натощак, за
то и съем тебя».
Потом Архимед всю корону свесил в воде, позвал царя
и сказал: «С фунта чистого золота, если весить в воде, остается гирька;
а если весить серебро в воде, остаются две гирьки с фунта; стало быть, если корона вся из чистого золота
и в ней 12 фунтов,
то в двенадцати фунтах надо снять с весов 12 гирек.
Кто умен,
тот будет видеть,
а кто глуп,
тот рядом будет стоять
и не будет видеть платья нашей работы».
Лисица засмеялась
и сказала: «Мы делаем это не для
того, чтобы обманывать собак;
а делаем это для
того, чтобы поворачиваться: когда собака догоняет нас
и мы видим, что не можем уйти прямо, — мы поворачиваем в сторону;
а для
того, чтобы поворотиться вдруг в одну сторону, нам нужно взмахнуть хвостом в другую, — так, как вы это делаете руками, когда хотите на бегу поворотиться.
Они лежали у меня на полке,
и когда листа не было, они ползали по полке, приползали к самому краю, но никогда не спадали вниз, даром что они слепые. Как только червяк подойдет к обрыву, он, прежде чем спускаться, изо рта выпустит паутину
и на ней приклеится к краю, спустится, повисит, поосмотрится,
и если хочет спуститься — спустится,
а если хочет вернуться назад,
то втянется назад по своей паутинке.
Медвежий след издалека был виден. Видно было, как шел медведь, как местами по брюхо проваливался
и выворачивал снег. Мы шли сначала в виду от следа, крупным лесом;
а потом, как пошел след в мелкий ельник, Демьян остановился. «Надо, — говорит, — бросать след. Должно быть, здесь ляжет. Присаживаться стал — на снегу видно. Пойдем прочь от следа
и круг дадим. Только тише надо, не кричать, не кашлять,
а то спугнешь».
Пошли мы в обход, по частому ельнику. Я уж уморился, да
и труднее стало ехать.
То на куст можжевеловый наедешь, зацепишь,
то промеж ног елочка подвернется,
то лыжа свернется без привычки,
то на пень,
то на колоду наедешь под снегом. Стал я уж уставать. Снял я шубу,
и пот с меня так
и льет.
А Демьян как на лодке плывет. Точно сами под ним лыжи ходят. Ни зацепит нигде, ни свернется.
И мою шубу еще себе за плечи перекинул
и всё меня понукает.
А уж заря сквозь лес краснеться стала. Сели мы на лыжи отдыхать. Достали хлеб из мешка
и соль; поел я сначала снегу,
а потом хлеба.
И такой мне хлеб вкусный показался, что я в жизнь такого не ел. Посидели мы; уж
и смеркаться стало. Я спросил Демьяна, далеко ли до деревни. «Да верст двенадцать будет. Дойдем ночью,
а теперь отдохнуть надо. Надевай-ка шубу, барин,
а то остудишься».
Когда товарищ
и Демьян увидали, что медведь сбил меня в снег
и грызет, они бросились ко мне. Товарищ хотел поскорее поспеть, да ошибся; вместо
того, чтобы бежать по протоптанной дорожке, он побежал целиком
и упал. Пока он выкарабкивался из снега, медведь все грыз меня.
А Демьян, как был, без ружья, с одной хворостиной, пустился по дорожке, сам кричит: «Барина заел! Барина заел!» Сам бежит
и кричит на медведя: «Ах ты, баламутный! Что делает! Брось! Брось!»
Вода расходится в воздухе, делается летучею;
и когда много воды в воздухе, он бывает сырой, когда мало — сухой. Когда в закрытом месте надышат люди, воздух бывает дурной, нездоровый;
а на открытых местах или в лесу — воздух здоровый, хороший. Это бывает оттого, что в закрытой комнате к обыкновенному воздуху прибавился
тот дурной воздух, который выдыхают из себя люди
и все животные.
Для дыхания нужнее всех частей воздуха одна, называемая кислородом. Если собрать этот газ отдельно
и всунуть в него курилку,
то она сейчас загорится огнем. Стало быть, от него дерево
и всякая другая вещь горит сильнее.
А если кислорода нет в воздухе
и всунуть в такой воздух курилку, она погаснет.
Когда мы дышим,
то кислород уходит в наше тело,
и в
том воздухе, который мы выдыхаем, кислорода меньше, чем в обыкновенном воздухе,
а зато больше углекислоты. Вот отчего воздух становится дурным от дыхания.
Все это будет сначала кружиться, шевелиться, толкать друг друга,
а потом все найдет себе место
и расстановится: что тяжелее,
то скорее пойдет книзу; что легче,
то скорей пойдет наверх.
Каждый человек, каждое животное когда дышит,
то выбирает из воздуха кислород
и в самом себе смешивает его с веществами своего тела,
а выпускает уже другим газом.
Я думал, что отростки вытягивают сок из старого тополя,
а вышло наоборот. Когда я рубил их, старый тополь уже умирал. Когда распустились листья, я увидал (он расходился на два сука), что один сук был голый;
и в
то же лето он засох. Он давно уже умирал
и знал это
и передал свою жизнь в отростки.
Черемуха, чтобы ее не глушила липа, перешла из-под липы на дорожку, за три аршина от прежнего корня.
Тот корень, что я срубил, был гнилой
и сухой,
а новый был свежий. Она почуяла, видно, что ей не жить под липой, вытянулась, вцепилась сучком за землю, сделала из сучка корень,
а тот корень бросила. Тогда только я понял, как выросла
та первая черемуха на дороге. Она
то же, верно, сделала, — но успела уже совсем отбросить старый корень, так что я не нашел его.
Если взять надутый пузырь
и опустить его в воду,
а потом пустить,
то пузырь выскочит на верх воды
и станет по ней плавать. Точно так же, если кипятить чугун воды,
то на дне, над огнем, вода делается летучею, газом;
и как соберется пар, немножко водяного газа, он сейчас пузырем выскочит наверх. Сперва выскочит один пузырь, потом другой,
а как нагреется вся вода,
то пузыри выскакивают не переставая: тогда вода кипит.
А когда есть тепло,
то есть
и движение. Какое ни на есть движение — все от тепла, — либо прямо от солнечного тепла, либо от тепла
того, которое заготовило солнце в угле, в дровах,
и в хлебе,
и в траве.
Один раз пустынник лег под дерево,
а ворон, голубь, олень
и змея собрались ночевать к
тому же месту. Звери стали рассуждать, отчего зло бывает на свете.
Змея сказала: «Нет, зло не от голода
и не от любви,
а зло от злости. Кабы жили мы смирно, не злились бы, — нам бы все хорошо было.
А то как сделается что-нибудь не по тебе, разозлишься, — тогда уж ничто не мило. Только
и думаешь, как зло свое на ком выместить. Тут уж сама себя не помнишь, только шипишь да ползаешь, ищешь, кого бы укусить. Уже никого не жалеешь — до
тех пор злишься, пока сама себя погубишь. Все зло на свете от злости».
А Вольта стал делать его
тем, что железо
и медь сводил вместе.
После Вольты придумали еще усилить электричество
тем, что промеж металлов стали наливать разные жидкости — воду
и кислоты. От этих жидкостей электричество стало еще сильнее, так что уж не нужно, как прежде делали, тереть, чтобы было электричество;
а стоит только положить в одну чашку кусков разного металла
и налить жидкостей,
и в этой чашке будет электричество,
и будет выходить искра из проволоки.
В стаканчиках набирается электричество,
и это электричество проводят по проволоке в
то место, куда хотят,
а из
того места проволоку проводят на землю.
— Надо выехать на гору, поглядеть,
а то тут, пожалуй, выскочат из-за горы
и не увидишь.
Жилин видит — дело плохо. Ружье уехало, с одной шашкой ничего не сделаешь. Пустил он лошадь назад к солдатам — думал уйти. Видит, ему наперерез катят шестеро. Под ним лошадь добрая,
а под
теми еще добрее, да
и наперерез скачут. Стал он окорачивать, хотел назад поворотить, да уж разнеслась лошадь, не удержит, прямо на них летит. Видит — близится к нему с красной бородой татарин на сером коне. Визжит, зубы оскалил, ружье наготове.
Поговорили татары, послали куда-то работника,
а сами
то на Жилина,
то на дверь поглядывают. Пришел работник,
и идет за ним человек какой-то, толстый, босиком
и ободранный; на ноге тоже колодка.
И с
тех пор стала она ему каждый день, крадучи, молока носить.
А то делают татары из козьего молока лепешки сырные
и сушат их на крышах, — так она эти лепешки ему тайком принашивала.
А то раз резал хозяин барана, — так она ему кусок баранины принесла в рукаве. Бросит
и убежит.
— Я, — говорит, — далеко не уйду, — только на
ту гору поднимусь: мне траву нужно найти — ваш народ лечить. Пойдем со мной; я с колодкой не убегу.
А тебе завтра лук сделаю
и стрелы.
—
А не дойдем — в лесу переночуем. Я вот лепешек набрал. Что ж ты будешь сидеть? Хорошо, пришлют денег,
а то ведь
и не соберут.
А татары теперь злые — за
то, что ихнего русские убили. Поговаривают — нас убить хотят.
И поехал Вольга к
тому пахарю —
Целый день ехал с утра до вечера,
А наехать не мог Вольга пахаря.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти //
И этим письмам
и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… //
А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем
и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя //
И предается безусловно // Любви, как милое дитя. // Не говорит она: отложим — // Любви мы цену
тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце,
а потом // Ревнивым оживим огнем; //
А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же друг мосье Финмуш, //
И тот же шпиц,
и тот же муж; //
А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух //
И так же ест
и пьет за двух.
И постепенно в усыпленье //
И чувств
и дум впадает он, //
А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. //
То видит он: на талом снеге, // Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, //
И слышит голос: что ж? убит. //
То видит он врагов забвенных, // Клеветников
и трусов злых, //
И рой изменниц молодых, //
И круг товарищей презренных, //
То сельский дом —
и у окна // Сидит она…
и всё она!..
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, //
А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»