Неточные совпадения
Комар прилетел ко льву и говорит: «Ты думаешь, в тебе силы больше
моего? Как бы
не так! Какая в тебе сила? Что царапаешь когтями и грызешь зубами, это и бабы так-то с мужиками дерутся. Я сильнее тебя; хочешь, выходи на войну!» И комар затрубил и стал кусать льва в голые щеки и в нос. Лев стал бить себя по лицу лапами и драть когтями; изодрал себе в кровь все лицо и из сил выбился.
А нищий сказал: «Зачем слезать, — лошадь
моя; а
не хочешь добром отдать лошадь, пойдем к судье».
— Что же ты, или
не доволен
моим решением? — спросил судья.
— Нет, я доволен, — сказал Бауакас. — Только хотелось бы мне знать, почем ты узнал, что жена была ученого, а
не мужика, что деньги были мясниковы, а
не масленниковы и что лошадь была
моя, а
не нищего?
Судья сказал: «Мне
не нужно награды; я счастлив уже тем, что царь
мой похвалил меня».
Царевич и говорит: «Ну, теперь
мой черед идти в город. Вам обоим посчастливилось, может, и мне то же будет. Для бога ничего
не трудно, — что тебе, мужику, дать работу, что купцу барыши, что царевичу царство».
Когда его выбрали царем, царевич послал за город привести к себе своих товарищей. Когда им сказали, что их требует царь, они испугались: думали, что они сделали какую-нибудь вину в городе. Но им нельзя было убежать, и их привели к царю. Они упали ему в ноги, но царь велел встать. Тогда они узнали своего товарища. Царь рассказал им все, что с ним было, и сказал им: «Видите ли вы, что
моя правда? Худое и доброе — все от бога. И богу
не труднее дать царство царевичу, чем купцу — барыш, а мужику — работу».
Работала только одна
моя нянька, и то в свою долю, а
не в семью, покупала себе наряды и собиралась замуж.
После этого мы стали еще беднее жить. Продали лошадь и последних овец, и хлеба у нас часто
не было. Мать ходила занимать у родных. Вскоре и бабушка померла. Помню я, как матушка по ней выла и причитала: «Уже родимая
моя матушка! На кого ты меня оставила, горькую, горемычную? На кого покинула свое дитятко бессчастное? Где я ума-разума возьму? Как мне век прожить?» И так она долго плакала и причитала.
Как только волк соскочил с плетня на
мою сторону, я приложился почти в упор и спустил курок; но ружье сделало «чик» и
не выстрелило.
Старый казак говорил, что тут нет ничего удивительного, что это был
не волк, что это была ведьма и что она заколдовала
мое ружье.
Макар Семенов стоял как ни в чем
не бывало, и смотрел на начальника, и
не оглядывался на Аксенова. У Аксенова тряслись руки и губы, и он долго
не мог слова выговорить. Он думал: «Если скрыть его, за что же я его прощу, когда он меня погубил? Пускай поплатится за
мое мученье. А сказать на него, точно — его засекут. А что, как я понапрасну на него думаю? Да что ж, мне легче разве будет?»
А коза и говорит: «
Не за тем ты, волк, меня вниз зовешь, — ты
не об
моем, а о своем корме хлопочешь».
В то время был один человек — Оройтес. Этот Оройтес был сердит на Поликрата и хотел погубить его. Вот Оройтес придумал какую хитрость. Написал он Поликрату, что будто персидский царь Камбиз обидел его и хотел убить и что он будто ушел от него. Оройтес так писал Поликрату: «У меня много богатств, но я
не знаю, где мне жить. Прими ты меня к себе с
моими богатствами, и тогда мы с тобой сделаемся самые сильные цари. А если ты
не веришь, что у меня много богатств, так пришли кого-нибудь посмотреть».
— Хорошо, хорошо, — заговорил доктор, — это
не мое дело; мой долг сказать вам, что вы должны изменить образ жизни, место, воздух, занятие — все, все.
—
Не моя, — ответил человек, отдуваясь, и заговорил громко, словами, которые как бы усмехались: — Сотенку ухлопали, если не больше. Что же это значит, господа, а? Что же эта… война с народонаселением означает?
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… //
Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в
моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К
моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к
моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите
мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив,
не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый
не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую
не смею // Тревожить лирою
моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Вот, окружен своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно он // Недавнею гордится славой. // Напрасно ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной // С ключами старого Кремля; // Нет,
не пошла Москва
моя // К нему с повинной головою. //
Не праздник,
не приемный дар, // Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел на грозный пламень он.