Неточные совпадения
— Нет, дурная барышня, которая только жива, пока
на нее любуются, а как только
одна осталась, так и опустилась, и ничто ей не мило; все только для показу, а для себя ничего.
Только теперь я заметила из-за его
на первое впечатление веселого лица этот ему
одному принадлежащий взгляд — сначала ясный, а потом все более и более внимательный и несколько грустный.
Хотя я жила не так, как в начале зимы, а занималась и Соней, и музыкой, и чтением, я часто уходила в сад и долго, долго бродила
одна по аллеям или сидела
на скамейке, бог знает о чем думая, чего желая и надеясь.
В продолжение всего лета он раза два-три в неделю приезжал к нам; и я привыкла к нему так, что, когда он долго не приезжал, мне казалось неловко жить
одной, и я сердилась
на него и находила, что он дурно поступает, оставляя меня.
Двери были закрыты, ставешки были в окнах, какая-нибудь муха или комар, колеблясь, жужжали
на одном месте.
Один день, во время уборки хлеба, мы с Катей и Соней после обеда пошли в сад
на нашу любимую скамейку — в тени лип над оврагом, за которым открывался вид леса и поля.
Но после полудня тучи стали разбираться по краям, солнце выплыло
на чистое небо, и только
на одном краю погромыхивало, и по тяжелой туче, стоявшей над горизонтом и сливавшейся с пылью
на полях, изредка до земли прорезались бледные зигзаги молнии.
— Никогда не говорил и
на колено
на одно не становился, — отвечал он, смеясь, — и не буду.
Я оглянулась
на него.
Одной липы в аллее недоставало в том месте, где мы проходили, мне ясно было видно его лицо. Оно было так прекрасно и счастливо…
Один раз вечером я слышала, что приказчик, докладывая Кате, сказал, что Семен, мужик, приходил просить тесину
на гроб дочери и денег рубль
на поминки и что он дал ему.
Обманув Катю, что я пойду гулять, я побежала наверх, достала все свои деньги (их было очень мало, но все, что у меня было) и, перекрестившись, пошла
одна через террасу и сад
на деревню к избе Семена.
— Да, есть, — сказал он, открывая взволнованное лицо и глядя прямо
на меня. — Есть два различные конца. Только, ради бога, не перебивайте и спокойно поймите меня.
Одни говорят, — начал он, вставая и улыбаясь болезненною, тяжелою улыбкой, —
одни говорят, что А сошел с ума, безумно полюбил Б и сказал ей это… А она только засмеялась. Для нее это были шутки, а для него дело целой жизни.
На ясном, холодном небе не было и не могло быть ни
одного облака.
И воспоминания, и надежды, и счастие, и печаль сливались во мне в
одно торжественное и приятное чувство, к которому шли этот неподвижный свежий воздух, тишина, оголенность полей и бледное небо, с которого
на все падали блестящие, но бессильные лучи, пытавшиеся жечь мне щеку.
— А
один раз он шутя сказал мне: «Женись
на моей Маше!» — сказал он.
Когда мы говорили, голоса наши звучали и останавливались над нами в неподвижном воздухе, как будто мы
одни только и были посреди всего мира и
одни год этим голубым сводом,
на котором, вспыхивая и дрожа, играло нежаркое солнце.
Церковь была почти пуста, я видела
одним глазом только его мать, прямо стоявшую
на коврике у клироса, Катю в чепце с лиловыми лентами и слезами
на щеках и двух-трех дворовых, любопытно глядевших
на меня.
Не было этого строгого труда, исполнения долга самопожертвования и жизни для другого, что я воображала себе, когда была невестой; было, напротив,
одно себялюбивое чувство любви друг к другу, желание быть любимым, беспричинное постоянное веселье и забвение всего
на свете.
Только он
один существовал для меня
на свете, а его я считала самым прекрасным, непогрешимым человеком в мире; поэтому я и не могла жить ни для чего другого, как для него, как для того, чтобы быть в его глазах тем, чем он считал меня.
Один раз он вошел ко мне в комнату в то время, как я молилась богу. Я оглянулась
на него и продолжала молиться. Он сел у стола, чтобы не мешать мне, и раскрыл книгу. Но мне показалось, что он смотрит
на меня, и я оглянулась. Он улыбнулся, я рассмеялась и не могла молиться.
Зато и я права, когда мне скучно, пусто, когда я хочу жить, двигаться, — думала я, — а не стоять
на одном месте и чувствовать, как время идет через меня.
Весь город должен был быть там, и,
одним словом, ни
на что бы не было похоже, ежели я бы не поехала.
Я сделалась нездорова перед отъездом, и вместо деревни мы переехали
на дачу, откуда муж
один поехал к матери.
Мне было тогда двадцать
один год, состояние наше, я думала, было в цветущем положении, от семейной жизни я не требовала ничего сверх того, что она мне давала; все, кого я знала, мне казалось, любили меня; здоровье мое было хорошо, туалеты мои были лучшие
на водах, я знала, что я была хороша, погода была прекрасна, какая-то атмосфера красоты и изящества окружала меня, и мне было очень весело.
Он обнял меня
одною рукой и наклонился к моему лицу. «Пускай, пускай еще и еще накопляется стыд и грех
на мою голову».
— Ничего не случилось, просто скучно и грустно стало
одной, и я много думала о нашей жизни и о тебе. Уж так давно я виновата перед тобой! За что ты ездишь со мной туда, куда тебе не хочется? Давно уж я виновата перед тобой, — повторила я, и опять слезы мне навернулись
на глаза. — Поедем в деревню, и навсегда.
Мне представлялось все, что он мог думать обо мне, и я оскорбилась теми страшными мыслями, которые приписывала ему, встретив неверный и как будто пристыженный взгляд, устремленный
на меня. Нет! он не хочет и не может понять меня! Я сказала, что пойду посмотреть ребенка, и вышла от него. Мне хотелось быть
одной и плакать, плакать, плакать…
Ветер замер, ни
один лист, ни
одна травка не шевелилась, запах сирени и черемухи так сильно, как будто весь воздух цвел, стоял в саду и
на террасе и наплывами то вдруг ослабевал, то усиливался, так что хотелось закрыть глаза и ничего не видеть, не слышать, кроме этого сладкого запаха.
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много
на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит
одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Ответа нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет. В
одно собранье // Он едет; лишь вошел… ему // Она навстречу. Как сурова! // Его не видят, с ним ни слова; // У! как теперь окружена // Крещенским холодом она! // Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна слез?.. Их нет, их нет! //
На сем лице лишь гнева след…
Всё успокоилось: в гостиной // Храпит тяжелый Пустяков // С своей тяжелой половиной. // Гвоздин, Буянов, Петушков // И Флянов, не совсем здоровый, //
На стульях улеглись в столовой, // А
на полу мосье Трике, // В фуфайке, в старом колпаке. // Девицы в комнатах Татьяны // И Ольги все объяты сном. //
Одна, печальна под окном // Озарена лучом Дианы, // Татьяна бедная не спит // И в поле темное глядит.
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским не внемлет, // Где Терпсихоре лишь
одной // Дивится зритель молодой // (Что было также в прежни леты, // Во время ваше и мое), // Не обратились
на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Так точно думал мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, //
Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.