Тишина, вздохи. Потом слышпы топот шагов, шум голосов, двери растворяются настежь, и стремительно вваливаются: Гросман с завязанными глазами, держащий за руку Сахатова,
профессор и доктор, толстая барыня и Леонид Федорович, Бетси и Петрищев, Василий Леонидыч и Марья Константиновна, барыня и баронесса, Федор Иваны и и Таня. Три мужика, кухарка и старый повар (невидим). Мужики вскакивают. Гросман входит быстрыми шагами, потом останавливается.
Неточные совпадения
Алексей Владимирович Кругосветлов,
профессор. Ученый, лет 50-ти, с спокойными, приятно самоуверенными манерами
и такою же медлительною, певучей речью. Охотно говорит. К не соглашающимся с собой относится кротко-презрительно. Много курит. Худой, подвижный человек.
Леонид Федорович. Но, положим, вы думаете, что я увлекающийся человек, воображающий себе то, чего нет, но ведь вот Алексей Владимирович Кругосветлов, кажется, не кто-нибудь, а
профессор,
и вот признает то же. Да не он один. А Крукс? А Валлас?
Профессор (Гросману). Позвольте вас попросить. (Подает термометр.) При начале опыта было тридцать семь
и две. (Доктору.) Так, кажется? Да будьте добры, пульс проверьте. Трата неизбежна.
Профессор. Ну, вот вам
и доказательство! Так
и должно было быть. (Вынимает записную книжку
и записывает.) Восемьдесят два, так?
И тридцать семь
и пять десятых? Как только вызван гипноз, так непременно усиленная деятельность сердца.
Леонид Федорович
и профессор.
Профессор. Непременно. Медиум несомненно сильный. Главное же, желательно, чтобы медиумический сеанс у нас был нынче же
и с тем же персоналом. Гросман непременно должен отозваться на влияние медиумической энергии,
и тогда связь
и единство явлений будут еще очевиднее. Вы увидите, что если медиум будет так же силен, как сейчас, то Гросман будет вибрировать.
Профессор. Да, да, я только сделаю себе некоторые заметки. (Вынимает записную книжку
и записывает.)
Сахатов (
профессору). Но все-таки
и вы допускаете возможность таких явлений?
Профессор. То же самое в здесь. Явление повторяется,
и мы его подвергаем исследованию. Мало того, мы подводим исследуемые явления под общие другим явлениям законы. Явления ведь кажутся сверхъестественными только потому, что причины явлений приписываются самому медиуму. Но ведь это неверно. Явления производимы не медиумом, но духовной энергией через медиума; а это разница большая. Все дело — в законе эквивалентности.
Профессор. Конечно, конечно. Но главное дело — в объяснении явлений
и подведении их под общие законы.
Профессор (хочет начать говорить). Измерение температуры
и пульс очевидно показывают…
Леонид Федорович,
профессор, толстая барыня
и Таня (спрятанная).
Профессор (к Сахатову). Измерение температуры в пульс показали трату жизненной энергии. То же будет
и при медиумических проявлениях. Закон сохранения энергии…
Семен
и Таня. Входят Гросман,
профессор, Леонид Федорович, толстая барыня, доктор, Сахатов, барыня. Семен стоит у дверей.
Профессор. Нет, зачем же я, когда Антон Борисович тут? У него гораздо больше
и практики в этом отношении
и силы… Антон Борисович!
Профессор. Отчего ж, я могу объяснить, если этого желают. (К доктору.) А вы, пожалуйста, измерьте температуру
и пульс. Объяснение мое будет неизбежно поверхностно
и кратко.
Профессор (вставая
и обращаясь к толстой барыне, а потом садясь).
Профессор (остановившись
и потом продолжая).
Профессор. А потому, что частицы этого духовного эфира суть ве что иное, как души живых, умерших
и неродившихся, так что всякое сотрясение этого духовного эфира неизбежно вызывает известное движение его частиц. Частицы же эти суть не что иное, как души людей, входящие этим движением в общение между собою.
Профессор (вынимает книжку
и записывает). Подтверждением того, что я имел честь сообщить, может служить то, что погружение медиума в сон неизбежно, как мы сейчас
и увидим, вызовет подъем температуры
и пульса, точно так же, как
и при гипнозе.
Профессор. Некий грек, монашествовавший при Константине в Царьграде
и посещавший нас последнее время.
Профессор. Хорошо, хорошо. Я слежу
и за ним
и за Гросманом. Вы замечаете?
Профессор (к Леониду Федоровичу). Слышите, как действует присутствие Гросмана? Новое явление, надо записать… (Выбегает
и записывает, потом возвращается.)
Леонид Федорович,
профессор, толстая барыня, Сахатов, Гросман, доктор, Семен
и Таня. Темнота, молчание.
Профессор (задавленный). Позвольте, позвольте, совершенно новое явление: не вызванная медиумическая энергия действует, а сам медиум. Однако откройте чернильницу
и положите на бумагу перо, он напишет, напишет.
Профессор. Посмотрите, что за бумага, делайте скорей; очевидно, двойная сила: его
и Гросмана — производит пертурбации.
Профессор (поспешно). Доктор, доктор, пожалуйста, температуру
и пульс. Вы увидите, что сейчас обнаружится повышение.
Профессор. Понизилась? (Задумывается
и вдруг догадывается.) Так
и должно было быть, — должно было быть понижение! Двойная энергия, пересекаясь, должна была произвести нечто вроде интерференции. Да, да.
Профессор (строго). Вы говорите, Анна Павловна, что эта девушка, может быть,
и эта милая барышня что-то делали; но свет, который мы все видели, а в первом случае понижение, а во втором — повышение температуры, а волнение
и вибрирование Гросмана, — что же, это тоже делала эта девушка? А это факты, факты, Анна Павловна! Нет, Анна Павловна, есть вещи, которые надо исследовать
и вполне понимать, чтобы говорить о них, — вещи слишком серьезные, слишком серьезные…
Профессор с досадой и как будто умственною болью от перерыва оглянулся на странного вопрошателя, похожего более на бурлака, чем на философа, и перенес глаза на Сергея Ивановича, как бы спрашивая: что ж тут говорить? Но Сергей Иванович, который далеко не с тем усилием и односторонностью говорил, как
профессор, и у которого в голове оставался простор для того, чтоб и отвечать профессору и вместе понимать ту простую и естественную точку зрения, с которой был сделан вопрос, улыбнулся и сказал:
Неточные совпадения
Учителей у него было немного: большую часть наук читал он сам.
И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений
и взглядов, которыми любят пощеголять молодые
профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки, так что
и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.
Он слушал
и химию,
и философию прав,
и профессорские углубления во все тонкости политических наук,
и всеобщую историю человечества в таком огромном виде, что
профессор в три года успел только прочесть введение да развитие общин каких-то немецких городов; но все это оставалось в голове его какими-то безобразными клочками.
Андрей Иванович подумал, что это должен быть какой-нибудь любознательный ученый-профессор, который ездит по России затем, чтобы собирать какие-нибудь растения или даже предметы ископаемые. Он изъявил ему всякую готовность споспешествовать; предложил своих мастеров, колесников
и кузнецов для поправки брички; просил расположиться у него как в собственном доме; усадил обходительного гостя в большие вольтеровские <кресла>
и приготовился слушать его рассказ, без сомнения, об ученых предметах
и естественных.
Всего мучительнее было для него, когда Ольга предложит ему специальный вопрос
и требует от него, как от какого-нибудь
профессора, полного удовлетворения; а это случалось с ней часто, вовсе не из педантизма, а просто из желания знать, в чем дело. Она даже забывала часто свои цели относительно Обломова, а увлекалась самым вопросом.
И где было понять ему, что с ней совершилось то, что совершается с мужчиной в двадцать пять лет при помощи двадцати пяти
профессоров, библиотек, после шатанья по свету, иногда даже с помощью некоторой утраты нравственного аромата души, свежести мысли
и волос, то есть что она вступила в сферу сознания. Вступление это обошлось ей так дешево
и легко.