Неточные совпадения
И Филипп
с этими словами нагибается на правую сторону и, подергивая вожжой из всех сил, принимается стегать бедного Дьячка по хвосту и по ногам, как-то особенным манером, снизу, и несмотря на
то,
что Дьячок старается из всех сил и воротит всю бричку, Филипп прекращает этот маневр только тогда, когда чувствует необходимость отдохнуть и сдвинуть неизвестно для
чего свою шляпу на один бок, хотя она до этого очень хорошо и плотно сидела на его голове.
Так обаятелен этот чудный запах леса после весенней грозы, запах березы, фиалки, прелого листа, сморчков, черемухи,
что я не могу усидеть в бричке, соскакиваю
с подножки, бегу к кустам и, несмотря на
то,
что меня осыпает дождевыми каплями, рву мокрые ветки распустившейся черемухи, бью себя ими по лицу и упиваюсь их чудным запахом.
Мне казалось,
что Мими и Катенька ежели всегда жили,
то всегда и будут жить
с нами и делить все поровну.
«
Что ж такое,
что мы богаты, а они бедны? — думал я, — и каким образом из этого вытекает необходимость разлуки? Отчего ж нам не разделить поровну
того,
что имеем?» Но я понимал,
что с Катенькой не годится говорить об этом, и какой-то практический инстинкт, в противность этим логическим размышлениям, уже говорил мне,
что она права и
что неуместно бы было объяснять ей свою мысль.
Случалось ли вам, читатель, в известную пору жизни, вдруг замечать,
что ваш взгляд на вещи совершенно изменяется, как будто все предметы, которые вы видели до
тех пор, вдруг повернулись к вам другой, неизвестной еще стороной? Такого рода моральная перемена произошла во мне в первый раз во время нашего путешествия,
с которого я и считаю начало моего отрочества.
Мне в первый раз пришла в голову ясная мысль о
том,
что не мы одни,
то есть наше семейство, живем на свете,
что не все интересы вертятся около нас, а
что существует другая жизнь людей, ничего не имеющих общего
с нами, не заботящихся о нас и даже не имеющих понятия о нашем существовании. Без сомнения, я и прежде знал все это; но знал не так, как я это узнал теперь, не сознавал, не чувствовал.
Проходя мимо Володи, несмотря на
то,
что мне хотелось подойти и помириться
с ним, я надулся и старался сделать сердитое лицо.
Я по целым часам проводил иногда на площадке, без всякой мысли,
с напряженным вниманием прислушиваясь к малейшим движениям, происходившим наверху; но никогда не мог принудить себя подражать Володе, несмотря на
то,
что мне этого хотелось больше всего на свете.
Заметив,
что Карл Иваныч находился в
том чувствительном расположении духа, в котором он, не обращая внимания на слушателей, высказывал для самого себя свои задушевные мысли, я, молча и не спуская глаз
с его доброго лица, сел на кровать.
— Папенька! — я сказал, — не говорите так,
что «у вас был один сын, и вы
с тем должны расстаться», у меня сердце хочет выпрыгнуть, когда я этого слышу. Брат Johann не будет служить — я буду Soldat!.. Карл здесь никому не нужен, и Карл будет Soldat.
— Ну-с, господа, — сказал он, потирая одну о другую свои потные руки, — пройдемте-с сперва
то,
что было сказано в прошедший класс, а потом я постараюсь познакомить вас
с дальнейшими событиями средних веков.
В
то время как Володя отвечал ему
с свободой и уверенностью, свойственною
тем, кто хорошо знает предмет, я без всякой цели вышел на лестницу, и так как вниз нельзя мне было идти, весьма естественно,
что я незаметно для самого себя очутился на площадке.
Учитель надел калоши, камлотовую шинель,
с большим тщанием повязался шарфом. Как будто можно было о чем-нибудь заботиться после
того,
что случилось со мной? Для него движение пера, а для меня величайшее несчастие.
На столе, между тысячью разнообразных вещей, стоял около перилец шитый портфель
с висячим замочком, и мне захотелось попробовать, придется ли к нему маленький ключик. Испытание увенчалось полным успехом, портфель открылся, и я нашел в нем целую кучу бумаг. Чувство любопытства
с таким убеждением советовало мне узнать, какие были эти бумаги,
что я не успел прислушаться к голосу совести и принялся рассматривать
то,
что находилось в портфеле…
Детское чувство безусловного уважения ко всем старшим, и в особенности к папа, было так сильно во мне,
что ум мой бессознательно отказывался выводить какие бы
то ни было заключения из
того,
что я видел. Я чувствовал,
что папа должен жить в сфере совершенно особенной, прекрасной, недоступной и непостижимой для меня, и
что стараться проникать тайны его жизни было бы
с моей стороны чем-то вроде святотатства.
Вспоминая рассказы Натальи Савишны о
том,
что душа усопшего до сорока дней не оставляет дома, я мысленно после смерти ношусь невидимкой по всем комнатам бабушкиного дома и подслушиваю искренние слезы Любочки, сожаления бабушки и разговор папа
с Августом Антонычем.
В два часа Jérôme и Володя сошли вниз, а Николай принес мне обед, и когда я разговорился
с ним о
том,
что я наделал и
что ожидает меня, он сказал...
Когда я проснулся, было уже очень поздно, одна свечка горела около моей кровати, и в комнате сидели наш домашний доктор, Мими и Любочка. По лицам их заметно было,
что боялись за мое здоровье. Я же чувствовал себя так хорошо и легко после двенадцатичасового сна,
что сейчас бы вскочил
с постели, ежели бы мне не неприятно было расстроить их уверенность в
том,
что я очень болен.
Преграда эта сделала
то,
что прежде довольно хладнокровный и небрежный в обращении Василий вдруг влюбился в Машу, влюбился так, как только способен на такое чувство дворовый человек из портных, в розовой рубашке и
с напомаженными волосами.
Долго я смотрел на Машу, которая, лежа на сундуке, утирала слезы своей косынкой, и, всячески стараясь изменять свой взгляд на Василья, я хотел найти
ту точку зрения,
с которой он мог казаться ей столь привлекательным. Но, несмотря на
то,
что я искренно сочувствовал ее печали, я никак не мог постигнуть, каким образом такое очаровательное создание, каким казалась Маша в моих глазах, могло любить Василья.
Другой раз, вспомнив вдруг,
что смерть ожидает меня каждый час, каждую минуту, я решил, не понимая, как не поняли
того до сих пор люди,
что человек не может быть иначе счастлив, как пользуясь настоящим и не помышляя о будущем, — и я дня три, под влиянием этой мысли, бросил уроки и занимался только
тем,
что, лежа на постели, наслаждался чтением какого-нибудь романа и едою пряников
с кроновским медом, которые я покупал на последние деньги.
Однако философские открытия, которые я делал, чрезвычайно льстили моему самолюбию: я часто воображал себя великим человеком, открывающим для блага всего человечества новые истины, и
с гордым сознанием своего достоинства смотрел на остальных смертных; но, странно, приходя в столкновение
с этими смертными, я робел перед каждым, и
чем выше ставил себя в собственном мнении,
тем менее был способен
с другими не только выказывать сознание собственного достоинства, но не мог даже привыкнуть не стыдиться за каждое свое самое простое слово и движение.
Володя возвращается. Все
с нетерпением спрашивают его: «
Что? хорошо? сколько?», но уже по веселому лицу его видно,
что хорошо. Володя получил пять. На другой день
с теми же желаниями успеха и страхом провожают его, и встречают
с тем же нетерпением и радостию. Так проходит девять дней. На десятый день предстоит последний, самый трудный экзамен — закона божьего, все стоят у окна и еще
с большим нетерпением ожидают его. Уже два часа, а Володи нет.
Несмотря на
то,
что Любочка всегда росла и воспитывалась
с нею вместе, она во всех отношениях совсем другая девочка.
Иногда он приходит в классы и
с строгим лицом слушает, как я сказываю уроки, но по некоторым словам, которыми он хочет поправить меня, я замечаю,
что он плохо знает
то,
чему меня учат.
Когда Любочка сердилась и говорила: «целый век не пускают», это слово целый век, которое имела тоже привычку говорить maman, она выговаривала так,
что, казалось, слышал ее, как-то протяжно: це-е-лый век; но необыкновеннее всего было это сходство в игре ее на фортепьяно и во всех приемах при этом: она так же оправляла платье, так же поворачивала листы левой рукой сверху, так же
с досады кулаком била по клавишам, когда долго не удавался трудный пассаж, и говорила: «ах, бог мой!», и
та же неуловимая нежность и отчетливость игры,
той прекрасной фильдовской игры, так хорошо названной jeu perlé, [блистательной игрой (фр.).] прелести которой не могли заставить забыть все фокус-покусы новейших пьянистов.
Все время, покуда тело бабушки стоит в доме, я испытываю тяжелое чувство страха смерти,
то есть мертвое тело живо и неприятно напоминает мне
то,
что и я должен умереть когда-нибудь, чувство, которое почему-то привыкли смешивать
с печалью.
Бабушки уже нет, но еще в нашем доме живут воспоминания и различные толки о ней. Толки эти преимущественно относятся до завещания, которое она сделала перед кончиной и которого никто не знает, исключая ее душеприказчика, князя Ивана Иваныча. Между бабушкиными людьми я замечаю некоторое волнение, часто слышу толки о
том, кто кому достанется, и, признаюсь, невольно и
с радостью думаю о
том,
что мы получаем наследство.
Несмотря на
то,
что он казался очень дружным
с Дубковым и Володей, заметно было,
что только случай соединил его
с ними.
Князь Нехлюдов поразил меня
с первого раза как своим разговором, так и наружностью. Но несмотря на
то,
что в его направлении я находил много общего
с своим — или, может быть, именно поэтому, — чувство, которое он внушил мне, когда я в первый раз увидал его, было далеко не приязненное.
— Я вам это докажу. Отчего мы самих себя любим больше других?.. Оттого,
что мы считаем себя лучше других, более достойными любви. Ежели бы мы находили других лучше себя,
то мы бы и любили их больше себя, а этого никогда не бывает. Ежели и бывает,
то все-таки я прав, — прибавил я
с невольной улыбкой самодовольствия.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как
с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И
то сказать,
что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь //
С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво,
с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин
с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал,
что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине
с своей душой // Был недоволен сам собой.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где?
что там такое?» — // «Ну,
что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В
то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить
с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в
том, //
Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.