Неточные совпадения
— Да, виноват, — отвечает маленький и дурной, и кажется,
что еще
больше доброты и усталости выражается в его взгляде.
Уезжая из Москвы, он находился в том счастливом, молодом настроении духа, когда, сознав прежние ошибки, юноша вдруг скажет себе,
что всё это было не то, —
что всё прежнее было случайно и незначительно,
что он прежде не хотел жить хорошенько, но
что теперь, с выездом его из Москвы, начинается новая жизнь, в которой уже не будет
больше тех ошибок, не будет раскаяния, а наверное будет одно счастие.
В гостиной она может иметь
больше природного достоинства,
чем дама самого высшего общества.
А завоеванный край, давший мне
больше богатства,
чем мне нужно на всю жизнь?
Несмотря на высокий рост и
большие руки, видно было,
что всякая работа, крупная и мелкая, спорилась в руках Лукашки.
К любимому солдатскому месту, к каше, собирается
большая группа, и с трубочками в зубах солдатики, поглядывая то на дым, незаметно подымающийся в жаркое небо и сгущающийся в вышине, как белое облако, то на огонь костра, как расплавленное стекло дрожащий в чистом воздухе, острят и потешаются над казаками и казачками за то,
что они живут совсем не так, как русские.
— Господин мой юнкер, значит, еще не офицер. А звание — то имеет себе
больше генерала —
большого лица. Потому
что не только наш полковник, а сам царь его знает, — гордо объяснил Ванюша. — Мы не такие, как другая армейская голь, а наш папенька сам сенатор; тысячу,
больше душ мужиков себе имел и нам по тысяче присылают. Потому нас всегда и любят. А то пожалуй и капитан, да денег нет.
Что проку-то?..
Он стоял и говорил тихо, степенно; но в этой медленности и степенности движений было
больше оживленности и силы,
чем в болтовне и суетне Назарки.
— Какое приданое? Девку берут, девка важная. Да ведь такой чорт,
что и отдать-то еще за богатого хочет. Калым
большой содрать хочет. Лука есть казак, сосед мне и племянник, молодец малый, чтò чеченца убил, давно уж сватает; так все не отдает. То, другое да третье; девка молода, говорит. А я знаю,
что думает. Хочет, чтобы покла̀нялись. Нынче чтò сраму было за девку за эту. А всё Лукашке высватают. Потому первый казак в станице, джигит, абрека убил, крест дадут.
Все равно,
что бы я ни был: такой же зверь, как и все, на котором трава вырастет, и
больше ничего, или я рамка, в которой вставилась часть единого Божества, всё — таки надо жить наилучшим образом.
«Какой молодец», подумал Оленин, глядя на веселое лицо казака. Он вспомнил про Марьянку и про поцелуй, который он подслушал за воротами, и ему стало жалко Лукашку, жалко его необразование. «
Что за вздор и путаница? — думал он: — человек убил другого, и счастлив, доволен, как будто сделал самое прекрасное дело. Неужели ничто не говорит ему,
что тут нет причины для
большой радости?
Что счастье не в том, чтобы убивать, а в том, чтобы жертвовать собой?»
Белецкий сразу вошел в обычную жизнь богатого кавказского офицера в станице. На глазах Оленина он в один месяц стал как бы старожилом станицы: он подпаивал стариков, делал вечеринки и сам ходил на вечеринки к девкам, хвастался победами и даже дошел до того,
что девки и бабы прозвали его почему-то дедушкой, а казаки, ясно определившие себе этого человека, любившего вино и женщин, привыкли к нему и даже полюбили его
больше,
чем Оленина, который был для них загадкой.
—
Что говоришь пустое! Сказано, не пущу.
Что ж, надолго? Он не отвечал и только целовал ее. И она не спрашивала
больше.
—
Что Лукашка! Ему наврали,
что я тебе девку подвожу, — сказал старик шопотом. — А
что девка? Будет наша, коли захотим: денег дай
больше — и наша! Я тебе сделаю, право.
Работа подвигалась успешно. Винограду было
больше, и он был лучше,
чем они сами ожидали.
И
чем больше пил Оленин, тем тяжелее становилось ему на сердце.
Я не знаю, как мне быть,
Чем мне милую дарить,
Подарю своей милой,
Большой шалевой платок.
Он любил Марьянку
больше,
чем прежде, и знал теперь,
что никогда не может быть любим ею.
— Тебе, любезный Иван Федорович, — так она начала, — известно, что в твоем хуторе осьмнадцать душ; впрочем, это по ревизии, а без того, может, наберется больше, может, будет до двадцати четырех. Но не об этом дело. Ты знаешь тот лесок, что за нашею левадою, и, верно, знаешь за тем же лесом широкий луг: в нем двадцать без малого десятин; а травы столько, что можно каждый год продавать
больше чем на сто рублей, особенно если, как говорят, в Гадяче будет конный полк.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без
больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, //
Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу,
что такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие
большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. // И
что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас и в наших именах // (Не говорим уж о стихах); // Нам просвещенье не пристало, // И нам досталось от него // Жеманство, —
больше ничего.
Опомнилась, глядит Татьяна: // Медведя нет; она в сенях; // За дверью крик и звон стакана, // Как на
больших похоронах; // Не видя тут ни капли толку, // Глядит она тихонько в щелку, // И
что же видит?.. за столом // Сидят чудовища кругом: // Один в рогах, с собачьей мордой, // Другой с петушьей головой, // Здесь ведьма с козьей бородой, // Тут остов чопорный и гордый, // Там карла с хвостиком, а вот // Полу-журавль и полу-кот.
Но ей нельзя. Нельзя? Но
что же? // Да Ольга слово уж дала // Онегину. О Боже, Боже! //
Что слышит он? Она могла… // Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, // Кокетка, ветреный ребенок! // Уж хитрость ведает она, // Уж изменять научена! // Не в силах Ленский снесть удара; // Проказы женские кляня, // Выходит, требует коня // И скачет. Пистолетов пара, // Две пули —
больше ничего — // Вдруг разрешат судьбу его.