Неточные совпадения
— Ах, боже мой милостивый!
что с
тобой нынче, Яков? — продолжал он к приказчику, подергивая плечом (у него была эта привычка). — Этот конверт со вложением восьмисот рублей…
— Ну, из этих-то денег
ты и пошлешь десять тысяч в Совет за Петровское. Теперь деньги, которые находятся в конторе, — продолжал папа (Яков смешал прежние двенадцать тысяч и кинул двадцать одну тысячу), —
ты принесешь мне и нынешним же числом покажешь в расходе. (Яков смешал счеты и перевернул их, показывая, должно быть, этим,
что и деньги двадцать одна тысяча пропадут так же.) Этот же конверт с деньгами
ты передашь от меня по адресу.
—
Ты слышал, Николай,
что дети едут в Москву? — сказал Карл Иваныч, входя в комнату.
— А я понимаю, — отвечала maman, — он мне рассказывал,
что какой-то охотник нарочно на него пускал собак, так он и говорит: «Хотел, чтобы загрызли, но бог не попустил», — и просит
тебя, чтобы
ты за это не наказывал его.
— А! вот
что! — сказал папа. — Почем же он знает,
что я хочу наказывать этого охотника?
Ты знаешь, я вообще не большой охотник до этих господ, — продолжал он по-французски, — но этот особенно мне не нравится и должен быть…
— Если бы
ты видела, как он был тронут, когда я ему сказал, чтобы он оставил эти пятьсот рублей в виде подарка… но
что забавнее всего — это счет, который он принес мне. Это стоит посмотреть, — прибавил он с улыбкой, подавая ей записку, написанную рукою Карла Иваныча, — прелесть!
— Я не хочу спать, мамаша, — ответишь ей, и неясные, но сладкие грезы наполняют воображение, здоровый детский сон смыкает веки, и через минуту забудешься и спишь до тех пор, пока не разбудят. Чувствуешь, бывало, впросонках,
что чья-то нежная рука трогает
тебя; по одному прикосновению узнаешь ее и еще во сне невольно схватишь эту руку и крепко, крепко прижмешь ее к губам.
— Ну, покажи же, Николенька,
что у
тебя — коробочка или рисованье? — сказал мне папа.
Я ожидал того,
что он щелкнет меня по носу этими стихами и скажет: «Дрянной мальчишка, не забывай мать… вот
тебе за это!» — но ничего такого не случилось; напротив, когда все было прочтено, бабушка сказала: «Charmant», [Прелестно (фр.).] и поцеловала меня в лоб.
—
Ты это знай, Николенька,
что за твое лицо
тебя никто не будет любить; поэтому
ты должен стараться быть умным и добрым мальчиком.
— Ну,
что это? после этого игры никакой нет! Ну,
что ж
ты меня не ловишь?
что ж
ты меня не ловишь? — повторял он несколько раз, искоса поглядывая на Володю и старшего Ивина, которые, представляя проезжающих, припрыгивая, бежали по дорожке, и вдруг взвизгнул и с громким смехом бросился ловить их.
—
Что с
тобой делать? Иди же, танцуй… вот
тебе и кавалер, — сказала она, указывая на меня.
— Знаете
что? — сказала вдруг Сонечка, — я с одними мальчиками, которые к нам ездят, всегда говорю
ты; давайте и с вами говорить
ты. Хочешь? — прибавила она, встряхнув головкой и взглянув мне прямо в глаза.
«Как мог я так страстно и так долго любить Сережу? — рассуждал я, лежа в постели. — Нет! он никогда не понимал, не умел ценить и не стоил моей любви… а Сонечка?
что это за прелесть! „Хочешь?“, „
тебе начинать“.
— Ах, Володя!
ты не можешь себе представить,
что со мной делается… вот я сейчас лежал, увернувшись под одеялом, и так ясно, так ясно видел ее, разговаривал с ней,
что это просто удивительно. И еще знаешь ли
что? когда я лежу и думаю о ней, бог знает отчего делается грустно и ужасно хочется плакать.
—
Ты не хочешь спать,
ты притворялся! — закричал я, заметив по его блестящим глазам,
что он нисколько не думал о сне, и откинул одеяло.
— Вот дурак! — сказал он, улыбаясь, и потом, помолчав немного: — Я так совсем не так, как
ты: я думаю,
что, если бы можно было, я сначала хотел бы сидеть с ней рядом и разговаривать…
— А это на
что похоже,
что вчера только восемь фунтов пшена отпустила, опять спрашивают:
ты как хочешь, Фока Демидыч, а я пшена не отпущу. Этот Ванька рад,
что теперь суматоха в доме: он думает, авось не заметят. Нет, я потачки за барское добро не дам. Ну виданное ли это дело — восемь фунтов?
Поверяя богу в теплой молитве свои чувства, она искала и находила утешение; но иногда, в минуты слабости, которым мы все подвержены, когда лучшее утешение для человека доставляют слезы и участие живого существа, она клала себе на постель свою собачонку моську (которая лизала ее руки, уставив на нее свои желтые глаза), говорила с ней и тихо плакала, лаская ее. Когда моська начинала жалобно выть, она старалась успокоить ее и говорила: «Полно, я и без
тебя знаю,
что скоро умру».
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, //
Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Бонапарт
ты проклятый!» Потом прикрикнул на всех: «Эй вы, любезные!» — и стегнул по всем по трем уже не в виде наказания, но чтобы показать,
что был ими доволен.
Всю дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту кулак, как будто играл на трубе, и наконец затянул какую-то песню, до такой степени необыкновенную,
что сам Селифан слушал, слушал и потом, покачав слегка головой, сказал: «Вишь
ты, как барин поет!» Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу.
— Андрей Иванович, помилуйте! — сказал он, взявши его за обе руки. — Какое ж оскорбление?
что ж тут оскорбительного в слове
ты?