Неточные совпадения
Как ни старались люди, собравшись в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жались, как ни забивали камнями землю, чтобы ничего
не росло на
ней, как ни счищали всякую пробивающуюся травку, как ни дымили каменным углем и нефтью, как ни обрезывали деревья и ни выгоняли всех животных и птиц, — весна была весною даже и в городе.
Солнце грело, трава, оживая, росла и зеленела везде, где только
не соскребли
ее,
не только на газонах бульваров, но и между плитами камней, и березы, тополи, черемуха распускали свои клейкие и пахучие листья, липы надували лопавшиеся почки; галки, воробьи и голуби по-весеннему радостно готовили уже гнезда, и мухи жужжали у стен, пригретые солнцем.
Извозчики, лавочники, кухарки, рабочие, чиновники останавливались и с любопытством оглядывали арестантку; иные покачивали головами и думали: «вот до чего доводит дурное,
не такое, как наше, поведение». Дети с ужасом смотрели на разбойницу, успокаиваясь только тем, что за
ней идут солдаты, и
она теперь ничего уже
не сделает. Один деревенский мужик, продавший уголь и напившийся чаю в трактире, подошел к
ней, перекрестился и подал
ей копейку. Арестантка покраснела, наклонила голову и что-то проговорила.
Чувствуя направленные на себя взгляды, арестантка незаметно,
не поворачивая головы, косилась на тех, кто смотрел на
нее, и это обращенное на
нее внимание веселило
ее.
Проходя мимо мучной лавки, перед которой ходили, перекачиваясь, никем
не обижаемые голуби, арестантка чуть
не задела ногою одного сизяка; голубь вспорхнул и, трепеща крыльями, пролетел мимо самого уха арестантки, обдав
ее ветром.
Ее и звали так средним именем —
не Катька и
не Катенька, а Катюша.
За
нее сватались, но
она ни за кого
не хотела итти, чувствуя, что жизнь
ее с теми трудовыми людьми, которые сватались за
нее, будет трудна
ей, избалованной сладостью господской жизни.
Так жила
она до 16-ти лет. Когда же
ей минуло 16 лет, к
ее барышням приехал их племянник — студент, богатый князь, и Катюша,
не смея ни ему ни даже себе признаться в этом, влюбилась в него. Потом через два года этот самый племянник заехал по дороге на войну к тетушкам, пробыл у них четыре дня и накануне своего отъезда соблазнил Катюшу и, сунув
ей в последний день сторублевую бумажку, уехал. Через пять месяцев после его отъезда
она узнала наверное, что
она беременна.
С тех пор
ей всё стало постыло, и
она только думала о том, как бы
ей избавиться от того стыда, который ожидал
ее, и
она стала
не только неохотно и дурно служить барышням, но, сама
не знала, как это случилось, — вдруг
ее прорвало.
Она наговорила барышням грубостей, в которых сама потом раскаивалась, и попросила расчета.
Поступать на место было
не к чему, скоро надо было родить, и
она поселилась у деревенской вдовы-повитухи, торговавшей вином.
Она не умела беречь деньги и на себя тратила и давала всем, кто просил.
Повитуха взяла у
нее за прожитье — за корм и зa чай — за два месяца 40 рублей, 25 рублей пошли за отправку ребенка, 40 рублей повитуха выпросила себе взаймы на корову, рублей 20 разошлись так — на платья, на гостинцы, так что, когда Катюша выздоровела, денег у
нее не было, и надо было искать места.
Катюша
не далась, и произошла драка, вследствие которой
ее выгнали из дома,
не заплатив зажитое.
Через неделю после
ее поступления старший, усатый 6-го класса гимназист бросил учиться и
не давал покою Масловой, приставая к
ней.
Потом хозяйка вызвала Маслову и сказала, что это писатель, у которого денег очень много и который ничего
не пожалеет, если
она ему понравится.
Приказчик же, обещавший жениться, уехал, ничего
не сказав
ей и, очевидно, бросив
ее, в Нижний, и Маслова осталась одна.
Она хотела было жить одна на квартире, но
ей не позволили.
Тетка, видя на
ней модное платье, накидку и шляпу, с уважением приняла
ее и уже
не смела предлагать
ей поступить в прачки, считая, что
она теперь стала на высшую ступень жизни.
Маслова курила уже давно, но в последнее время связи своей с приказчиком и после того, как он бросил
ее,
она всё больше и больше приучалась пить. Вино привлекало
ее не только потому, что оно казалось
ей вкусным, но оно привлекало
ее больше всего потому, что давало
ей возможность забывать всё то тяжелое, что
она пережила, и давало
ей развязность и уверенность в своем достоинстве, которых
она не имела без вина. Без вина
ей всегда было уныло и стыдно.
И когда Маслова представила себе себя в ярко-желтом шелковом платье с черной бархатной отделкой — декольте,
она не могла устоять и отдала паспорт.
— Так я
ей скажу подождать,—и Аграфена Петровна, захватив лежавшую
не на месте щеточку для сметания со стола и переложив
ее на другое место, выплыла из столовой.
Причина эта заключалась
не в том, что он 10 лет тому назад соблазнил Катюшу и бросил
ее, это было совершенно забыто им, и он
не считал это препятствием для своей женитьбы; причина эта была в том, что у него в это самое время была с замужней женщиной связь, которая, хотя и была разорвана теперь с его стороны,
не была еще признана разорванной
ею.
Сначала Нехлюдов
не мог устоять против соблазна, потом, чувствуя себя виноватым перед
нею, он
не мог разорвать эту связь без
ее согласия.
«
Не могу я теперь ехать и
не могу ничего предпринять, пока
она не ответит мне», подумал Нехлюдов.
Если бы
она не согласилась на разрыв,
она давно бы написала или даже сама приехала, как
она делала это прежде.
«Неучтиво, но
не могу писать. Всё равно увижусь с
ней нынче», подумал Нехлюдов и пошел одеваться.
В пользу же в частности женитьбы именно на Мисси (Корчагину звали Мария и, как во всех семьях известного круга,
ей дали прозвище) — было, во-первых, то, что
она была породиста и во всем, от одежды до манеры говорить, ходить, смеяться, выделялась от простых людей
не чем-нибудь исключительным, а «порядочностью», — он
не знал другого выражения этого свойства и ценил это свойство очень высоко; во-вторых, еще то, что
она выше всех других людей ценила его, стало быть, по его понятиям, понимала его.
Гордость его
не мирилась с тем, чтобы
она даже в прошедшем могла любить
не его.
Разумеется,
она не могла знать, что
она встретит его, но одна мысль о том, что
она могла любить кого-нибудь прежде, оскорбляла его.
«Ничто так
не поддерживает, как обливание водою и гимнастика», подумал он, ощупывая левой рукой с золотым кольцом на безымяннике напруженный бисепс правой. Ему оставалось еще сделать мулинэ (он всегда делал эти два движения перед долгим сидением заседания), когда дверь дрогнула. Кто-то хотел отворить
ее. Председатель поспешно положил гири на место и отворил дверь.
Она просила дать
ей вперед, но он сказал, что
не отступит от своего.
В сделанный перерыв из этой залы вышла та самая старушка, у которой гениальный адвокат сумел отнять
ее имущество в пользу дельца,
не имевшего на это имущество никакого права, — это знали и судьи, а тем более истец и его адвокат; но придуманный ими ход был такой, что нельзя было
не отнять имущество у старушки и
не отдать его дельцу.
Адвокат смотрел на цветы на
ее шляпке и
не слушал
ее, что-то соображая.
С левой стороны, против конторки, был в глубине столик секретаря, а ближе к публике — точеная дубовая решетка и за
нею еще
не занятая скамья подсудимых.
Проходя на свое место, халат
ее зацепился за что-то,
она старательно,
не торопясь, выпростала его и села.
Как только
она вошла, глаза всех мужчин, бывших в зале, обратились на
нее и долго
не отрывались от
ее белого с черными глянцевито-блестящими глазами лица и выступавшей под халатом высокой груди. Даже жандарм, мимо которого
она проходила,
не спуская глаз, смотрел на
нее, пока
она проходила и усаживалась, и потом, когда
она уселась, как будто сознавая себя виновным, поспешно отвернулся и, встряхнувшись, уперся глазами в окно прямо перед собой.
— Ваше имя? — со вздохом усталости обратился председатель ко второй подсудимой,
не глядя на
нее и о чем-то справляясь в лежащей перед ним бумаге. Дело было настолько привычное для председателя, что для убыстрения хода дел он мог делать два дела разом.
Бочковой было 43 года, звание — коломенская мещанка, занятие — коридорная в той же гостинице «Мавритания». Под судом и следствием
не была, копию с обвинительного акта получила. Ответы свои выговаривала Бочкова чрезвычайно смело и с такими интонациями, точно
она к каждому ответу приговаривала: «да, Евфимия, и Бочкова, копию получила, и горжусь этим, и смеяться никому
не позволю». Бочкова,
не дожидаясь того, чтобы
ей сказали сесть, тотчас же села, как только кончились вопросы.
Нехлюдов между тем, надев pince-nez, глядел на подсудимых по мере того, как их допрашивали. — «Да
не может быть, — думал он,
не спуская глаз с лица подсудимой, — но как же Любовь?», думал он, услыхав
ее ответ.
«Да
не может быть», продолжал себе говорить Нехлюдов, и между тем он уже без всякого сомнения знал, что это была
она, та самая девушка, воспитанница-горничная, в которую он одно время был влюблен, именно влюблен, а потом в каком-то безумном чаду соблазнил и бросил и о которой потом никогда
не вспоминал, потому что воспоминание это было слишком мучительно, слишком явно обличало его и показывало, что он, столь гордый своей порядочностью,
не только
не порядочно, но прямо подло поступил с этой женщиной.
Да, это была
она. Он видел теперь ясно ту исключительную, таинственную особенность, которая отделяет каждое лицо от другого, делает его особенным, единственным, неповторяемым. Несмотря на неестественную белизну и полноту лица, особенность эта, милая, исключительная особенность, была в этом лице, в губах, в немного косивших глазах и, главное, в этом наивном, улыбающемся взгляде и в выражении готовности
не только в лице, но и во всей фигуре.
Привлеченные в качестве обвиняемых Маслова, Бочкова и Картинкин виновными себя
не признали, объявив: Маслова — что
она действительно была послана Смельковым из дома терпимости, где
она, по
ее выражению, работает, в гостиницу «Мавританию» привезти купцу денег, и что, отперев там данным
ей ключом чемодан купца,
она взяла из него 40 рублей серебром, как
ей было велено, но больше денег
не брала, что могут подтвердить Бочкова и Картинкин, в присутствии которых
она отпирала и запирала чемодан и брала деньги.
Евфимья Бочкова показала, что
она ничего
не знает о пропавших деньгах, и что
она и в номер купца
не входила, а хозяйничала там одна Любка, и что если что и похищено у купца, то совершила похищение Любка, когда
она приезжала с купцовым ключом за деньгами.
—
Не виновата я ни в чем, — бойко и твердо заговорила обвиняемая. — Я и в номер
не входила… А как эта паскуда вошла, так
она и сделала дело.
—
Не я брала деньги, и
не я поила, я и в номере
не была. Если бы я была, я бы
ее вышвырнула.
— Ни в чем
не виновата, — быстро заговорила
она, — как сначала говорила, так и теперь говорю:
не брала,
не брала и
не брала, ничего я
не брала, а перстень он мне сам дал…
— В этом признаю. Только я думала, как мне сказали, что они сонные, что от них ничего
не будет.
Не думала и
не хотела. Перед Богом говорю —
не хотела, — сказала
она.
— Как было? — вдруг быстро начала Маслова. — Приехала в гостиницу, провели меня в номер, там он был, и очень уже пьяный. —
Она с особенным выражением ужаса, расширяя глаза, произносила слово он. — Я хотела уехать, он
не пустил.
— Приехала домой, — продолжала Маслова, уже смелее глядя на одного председателя, — отдала хозяйке деньги и легла спать. Только заснула — наша девушка Берта будит меня. «Ступай, твой купец опять приехал». Я
не хотела выходить, но мадам велела. Тут он, —
она опять с явным ужасом выговорила это слово: он, — он всё поил наших девушек, потом хотел послать еще за вином, а деньги у него все вышли. Хозяйка ему
не поверила. Тогда он меня послал к себе в номер. И сказал, где деньги и сколько взять. Я и поехала.
Председатель шептался в это время с членом налево и
не слыхал того, что говорила Маслова, но для того, чтобы показать, что он всё слышал, он повторил
ее последние слова.