Неточные совпадения
Записка была продолжением той искусной работы, которая
вот уже два месяца производилась над ним княжной Корчагиной
и состояла в том, что незаметными нитями
всё более
и более связывала его с ней.
Но
вот теперь эта удивительная случайность напомнила ему
всё и требовала от него признания своей бессердечности, жестокости, подлости, давших ему возможность спокойно жить эти десять лет с таким грехом на совести. Но он еще далек был от такого признания
и теперь думал только о том, как бы сейчас не узналось
всё,
и она или ее защитник не рассказали
всего и не осрамили бы его перед
всеми.
— Ведь я знаю,
всё это — вино;
вот я завтра скажу смотрителю, он вас проберет. Я слышу — пахнет, — говорила надзирательница. — Смотрите, уберите
всё, а то плохо будет, — разбирать вас некогда. По местам
и молчать.
— Да, я
всему причиной.
И вот это изменило
все мои планы.
Некоторое время в церкви было молчание,
и слышались только сморкание, откашливание, крик младенцев
и изредка звон цепей. Но
вот арестанты, стоявшие посередине, шарахнулись, нажались друг на друга, оставляя дорогу посередине,
и по дороге этой прошел смотритель
и стал впереди
всех, посередине церкви.
—
Вот кабы прежде адвокат бы хороший… — перебила она его. — А то этот мой защитник дурачок совсем был.
Всё мне комплименты говорил, — сказала она
и засмеялась. — Кабы тогда знали, что я вам знакома, другое б было. А то что? Думают
все — воровка.
Такая старушка чудесная, а
вот ни за что сидит,
и она
и сын;
и все знают, что они не виноваты, а их обвинили, что подожгли,
и сидят.
— Какого еще Бога там нашли?
Всё вы не то говорите. Бога? Какого Бога?
Вот вы бы тогда помнили Бога, — сказала она
и, раскрыв рот, остановилась.
Вот что», думал Нехлюдов, выходя из острога
и только теперь вполне понимая
всю вину свою.
— Правда, это по случаю, — сказал помощник смотрителя, — за бесписьменность взяли этих людей,
и надо было отослать их в их губернию, а там острог сгорел,
и губернское правление отнеслось к нам, чтобы не посылать к ним.
Вот мы
всех из других губерний разослали, а этих держим.
Из
всех выделился высокий благообразный крестьянин лет пятидесяти. Он разъяснил Нехлюдову, что они
все высланы
и заключены в тюрьму за то, что у них не было паспортов. Паспорта же у них были, но только просрочены недели на две. Всякий год бывали так просрочены паспорта,
и ничего не взыскивали, а нынче взяли да
вот второй месяц здесь держат, как преступников.
— Так
и делаем;
вот одного в работники отдал, да у вашей милости деньжонок взял. Еще до заговенья
всё забрали, а подати не плачены.
— Захотелось нашу мужицкую еду посмотреть? Дотошный ты, барин, посмотрю я на тебя.
Всё ему знать надо. Сказывала — хлеб с квасом, а еще щи, снытки бабы вчера принесли;
вот и щи, апосля того — картошки.
— А плата должна быть такая, чтобы было не дорого
и не дешево… Если дорого, то не выплатят,
и убытки будут, а если дешево,
все станут покупать друг у друга, будут торговать землею.
Вот это самое я хотел сделать у вас.
— Дюфар-француз, может слыхали. Он в большом театре на ахтерок парики делает. Дело хорошее, ну
и нажился. У нашей барышни купил
всё имение. Теперь он нами владеет. Как хочет, так
и ездит на нас. Спасибо, сам человек хороший. Только жена у него из русских, — такая-то собака, что не приведи Бог. Грабит народ. Беда. Ну,
вот и тюрьма. Вам куда, к подъезду? Не пущают, я чай.
— Да ведь народ бедствует.
Вот я сейчас из деревни приехал. Разве это надо, чтоб мужики работали из последних сил
и не ели досыта, а чтобы мы жили в страшной роскоши, — говорил Нехлюдов, невольно добродушием тетушки вовлекаемый в желание высказать ей
всё, что он думал.
— Уж позволь мне знать лучше тебя, — продолжала тетка. — Видите ли, — продолжала она, обращаясь к Нехлюдову, —
всё вышло оттого, что одна личность просила меня приберечь на время его бумаги, а я, не имея квартиры, отнесла ей. А у ней в ту же ночь сделали обыск
и взяли
и бумаги
и ее
и вот держали до сих пор, требовали, чтоб она сказала, от кого получила.
— Да я-то не знала. Думаю — я выдала. Хожу, хожу от стены до стены, не могу не думать. Думаю: выдала. Лягу, закроюсь
и слышу — шепчет кто-то мне на ухо: выдала, выдала Митина, Митина выдала. Знаю, что это галлюцинация,
и не могу не слушать. Хочу заснуть — не могу, хочу не думать — тоже не могу.
Вот это было ужасно! — говорила Лидия,
всё более
и более волнуясь, наматывая на палец прядь волос
и опять разматывая ее
и всё оглядываясь.
Так
вот в исследовании вопроса о том, зачем
все эти столь разнообразные люди были посажены в тюрьмы, а другие, точно такие же люди ходили на воле
и даже судили этих людей,
и состояло четвертое дело, занимавшее в это время Нехлюдова.
— Что отчего так? Что помирают от солнечного удара? А так, сидя без движения, без света
всю зиму,
и вдруг на солнце, да в такой день, как нынче, да идут толпою, притока воздуха нет.
Вот и удар.
— Что, барин? Что пьем-то мы? Как работаем — никто не видит, а
вот как пьем —
все видят. Заработал —
и пью
и супругу потчую.
И больше никаких.
Нехлюдов посидел несколько времени с стариком, который рассказал ему про себя, что он печник, 53 года работает
и склал на своем веку печей что
и счету нет, а теперь собирается отдохнуть, да
всё некогда. Был
вот в городе, поставил ребят на дело, а теперь едет в деревню домашних проведать. Выслушав рассказ старика, Нехлюдов встал
и пошел на то место, которое берег для него Тарас.
— Voilà encore des nouvelles! [
Вот еще новости!] — проговорила молодая из двух дам, вполне уверенная, что она своим хорошим французским языком обратит на себя внимание Нехлюдова. Дама же с браслетами только
всё принюхивалась, морщилась
и что-то сказала про приятность сидеть с вонючим мужичьем.
«
Вот он, le vrai grand monde», думал Нехлюдов, вспоминая фразу, сказанную князем Корчагиным,
и весь этот праздный, роскошный мир Корчагиных с их ничтожными жалкими интересами.
— Ну,
вот и князь наш объявился, — сказал он, ставя чайник среди чашек
и передавая хлеб Масловой. — Чудесные штуки мы накупили, — проговорил он, скидывая полушубок
и швыряя его через головы в угол нар. — Маркел молока
и яиц купил; просто бал нынче будет. А Кирилловна
всё свою эстетическую чистоту наводит, — сказал он улыбаясь, глядя на Ранцеву. — Ну, теперь заваривай чай, — обратился он к ней.
— Нет, это не люди, — те, которые могут делать то, что они делают… Нет,
вот, говорят, бомбы выдумали
и баллоны. Да, подняться на баллоне
и посыпать их, как клопов, бомбами, пока выведутся… Да. Потому что… — начал было он, но,
весь красный, вдруг еще сильнее закашлялся,
и кровь хлынула у него изо рта.
— Оттого
и разные веры, что людям верят, а себе не верят.
И я людям верил
и блудил, как в тайге; так заплутался, что не чаял выбраться.
И староверы,
и нововеры,
и субботники,
и хлысты,
и поповцы,
и беспоповцы,
и австрияки,
и молокане,
и скопцы. Всякая вера себя одна восхваляет.
Вот все и расползлись, как кутята [Кутята — щенки.] слепые. Вер много, а дух один.
И в тебе,
и во мне,
и в нем. Значит, верь всяк своему духу,
и вот будут
все соединены. Будь всяк сам себе,
и все будут заедино.
Неточные совпадения
Стихи на случай сохранились; // Я их имею;
вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, //
Всё благо: бдения
и сна // Приходит час определенный; // Благословен
и день забот, // Благословен
и тьмы приход!
И вот ввели в семью чужую… // Да ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй
и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты
вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — //
И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша
вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди
вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать //
И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый…
Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. // Да
вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Ты чуть вошел, я вмиг узнала, //
Вся обомлела, запылала //
И в мыслях молвила:
вот он!