Он вперед угадывал его движения, и ему становилось всё веселее и веселее. Он заметил одинокое дерево впереди. Это дерево сначала было впереди, на середине той черты, которая казалась столь страшною. А вот и перешли эту черту, и не только ничего страшного не было, но всё веселее и оживленнее становилось. «Ох, как я рубану его», думал Ростов,
сжимая в руке ефес сабли.
Неточные совпадения
Глаза, нос, рот — все
сжималось как будто
в одну неопределенную и скучную гримасу, а
руки и ноги всегда принимали неестественное положение.
Лакей пришел вызвать Бориса к княгине. Княгиня уезжала. Пьер обещался приехать обедать затем, чтобы ближе сойтись с Борисом, крепко
жал его
руку, ласково глядя ему
в глаза через очки… По уходе его Пьер долго еще ходил по комнате, уже не пронзая невидимого врага шпагой, а улыбаясь при воспоминании об этом милом, умном и твердом молодом человеке.
Старый князь
в это утро был чрезвычайно ласков и старателен
в своем обращении с дочерью. Это выражение старательности хорошо знала княжна Марья. Это было то выражение, которое бывало на его лице
в те минуты, когда сухие
руки его
сжимались в кулак от досады за то, что княжна Марья не понимала арифметической задачи, и он, вставая, отходил от нее и тихим голосом повторял несколько раз одни и те же слова.
Лед держал его, но гнулся и трещал, и очевидно было, что не только под орудием или толпой народа, но под ним одним он сейчас рухнется. На него смотрели и
жались к берегу, не решаясь еще ступить на лед. Командир полка, стоявший верхом у въезда, поднял
руку и раскрыл рот, обращаясь к Долохову. Вдруг одно из ядер так низко засвистело над толпой, что все нагнулись. Что-то шлепнулось
в мокрое, и генерал упал с лошадью
в лужу крови. Никто не взглянул на генерала, не подумал поднять его.
Николай никогда не видал Илагина, но как и всегда
в своих суждениях и чувствах не зная середины, по слухам о буйстве и своевольстве этого помещика, всею душой ненавидел его и считал своим злейшим врагом. Он озлобленно-взволнованный ехал теперь к нему, крепко
сжимая арапник
в руке,
в полной готовности на самые решительные и опасные действия против своего врага.
Наташа похорошела
в деревне, как все ей говорили, а
в этот вечер, благодаря своему взволнованному состоянию, была особенно хороша. Она поражала полнотой жизни и красоты,
в соединении с равнодушием ко всему окружающему. Ее черные глаза смотрели на толпу, никого не отыскивая, а тонкая, обнаженная выше локтя
рука, облокоченная на бархатную рампу, очевидно бессознательно,
в такт увертюры,
сжималась и разжималась, комкая афишу.
Но очевидно французский офицер более склонялся к мысли, что
в плен взят он, потому что сильная
рука Пьера, движимая невольным страхом, всё крепче и крепче
сжимала его горло.
И он брал ее
руку и
жал ее так, как он
жал ее
в тот страшный вечер, за четыре дня перед смертию.
Графиня
сжала руку дочери, закрыла глаза и затихла на мгновение. Вдруг она с непривычною быстротой поднялась, бессмысленно оглянулась и, увидав Наташу, стала из всех сил
сжимать ее голову. Потом она повернула к себе ее морщившееся от боли лицо и долго вглядывалась
в него.
— Да, это было счастье, — сказала она тихим грудным голосом; — для меня наверное это было счастье. — Она помолчала. — И он… он… он говорил, что он желал этого,
в ту минуту, как я пришла к нему… — Голос Наташи оборвался. Она покраснела,
сжала руки на коленках и вдруг, видимо сделав усилие над собой, подняла голову и быстро начала говорить...
С тех пор, как только при объяснениях со старостами и приказчиками кровь бросалась ему
в лицо, и
руки начинали
сжиматься в кулаки, Николай вертел разбитый перстень на пальце и опускал глазà перед человеком, рассердившим его. Однако же раза два
в год он забывался и тогда, придя к жене, признавался и опять давал обещание, что уже теперь это было последний раз.
Внизу, под откосом, на водокачке пыхтит пароотводная трубка, по съезду катится пролетка извозчика, вокруг — ни души. Отравленный, я иду вдоль откоса,
сжимая в руке холодный камень, — я не успел бросить его в казака. Около церкви Георгия Победоносца меня остановил ночной сторож, сердито расспрашивая — кто я, что несу за спиной в мешке.
— Что вам от меня нужно? — спросил он. — Ах, да… ваши деньги… Ну, извините, вы их не заслужили, — и с этим Павел Николаевич, едва заметно улыбнувшись,
сжал в руке билет и сунул его в жилетный карман.
И ожил! Вынул ее.
Сжал в руках и чувствую, что держусь за что-то прочное, — и о проволоках забыл! Забыл о своей боязни, открыл, с величайшим наслаждением понюхал — и все время играл этой табакеркой, думая только, как бы не уронить ее, до тех пор пока опять не запрыгали колеса по земле и я не стал на твердую землю,
Неточные совпадения
Буянов, братец мой задорный, // К герою нашему подвел // Татьяну с Ольгою; проворно // Онегин с Ольгою пошел; // Ведет ее, скользя небрежно, // И, наклонясь, ей шепчет нежно // Какой-то пошлый мадригал // И
руку жмет — и запылал //
В ее лице самолюбивом // Румянец ярче. Ленский мой // Всё видел: вспыхнул, сам не свой; //
В негодовании ревнивом // Поэт конца мазурки ждет // И
в котильон ее зовет.
— Нет, Платон Михайлович, — сказал Хлобуев, вздохнувши и
сжавши крепко его
руку, — не гожусь я теперь никуды. Одряхлел прежде старости своей, и поясница болит от прежних грехов, и ревматизм
в плече. Куды мне! Что разорять казну! И без того теперь завелось много служащих ради доходных мест. Храни бог, чтобы из-за меня, из-за доставки мне жалованья прибавлены были подати на бедное сословие: и без того ему трудно при этом множестве сосущих. Нет, Платон Михайлович, бог с ним.
Манилов был совершенно растроган. Оба приятеля долго
жали друг другу
руку и долго смотрели молча один другому
в глаза,
в которых видны были навернувшиеся слезы. Манилов никак не хотел выпустить
руки нашего героя и продолжал
жать ее так горячо, что тот уже не знал, как ее выручить. Наконец, выдернувши ее потихоньку, он сказал, что не худо бы купчую совершить поскорее и хорошо бы, если бы он сам понаведался
в город. Потом взял шляпу и стал откланиваться.
Иной, например, даже человек
в чинах, с благородною наружностию, со звездой на груди, [Звезда на груди — орден Станислава.] будет вам
жать руку, разговорится с вами о предметах глубоких, вызывающих на размышления, а потом, смотришь, тут же, пред вашими глазами, и нагадит вам.
Он очень долго
жал ему
руку и просил убедительно сделать ему честь своим приездом
в деревню, к которой, по его словам, было только пятнадцать верст от городской заставы.