Неточные совпадения
— Петруша! — вскричал Степан Трофимович, мгновенно выходя из оцепенения; он сплеснул
руками и бросился к сыну. — Pierre, mon enfant, [Петя, дитя мое (фр.).] а ведь я не узнал тебя! —
сжал он его
в объятиях, и слезы покатились из глаз его.
— Довольно! — проговорил фон Лембке, энергически схватив испуганного Степана Трофимовича за
руку и изо всех сил
сжимая ее
в своей. — Довольно, флибустьеры нашего времени определены. Ни слова более. Меры приняты…
— Ай, не
жмите руку так больно! Куда нам ехать вместе сегодня же? Куда-нибудь опять «воскресать»? Нет, уж довольно проб… да и медленно для меня; да и неспособна я; слишком для меня высоко. Если ехать, то
в Москву, и там делать визиты и самим принимать — вот мой идеал, вы знаете; я от вас не скрыла, еще
в Швейцарии, какова я собою. Так как нам невозможно ехать
в Москву и делать визиты, потому что вы женаты, так и нечего о том говорить.
Она не ответила и
в бессилии закрыла глаза. Бледное ее лицо стало точно у мертвой. Она заснула почти мгновенно. Шатов посмотрел кругом, поправил свечу, посмотрел еще раз
в беспокойстве на ее лицо, крепко
сжал пред собой
руки и на цыпочках вышел из комнаты
в сени. На верху лестницы он уперся лицом
в угол и простоял так минут десять, безмолвно и недвижимо. Простоял бы и дольше, но вдруг внизу послышались тихие, осторожные шаги. Кто-то подымался вверх. Шатов вспомнил, что забыл запереть калитку.
Она встала, хотела шагнуть, но вдруг как бы сильнейшая судорожная боль разом отняла у ней все силы и всю решимость, и она с громким стоном опять упала на постель. Шатов подбежал, но Marie, спрятав лицо
в подушки, захватила его
руку и изо всей силы стала
сжимать и ломать ее
в своей
руке. Так продолжалось с минуту.
— Ты сознаешь, Marie, сознаешь! — воскликнул Шатов. Она хотела было сделать отрицательный знак головой, и вдруг с нею сделалась прежняя судорога. Опять она спрятала лицо
в подушку и опять изо всей силы целую минуту
сжимала до боли
руку подбежавшего и обезумевшего от ужаса Шатова.
И бессильно, как подрезанная, упала лицом
в подушку, истерически зарыдав и крепко
сжимая в своей
руке руку Шатова.
— Да не оставлю же я вас, Степан Трофимович, никогда не оставлю-с! — схватила она его
руки и
сжала в своих, поднося их к сердцу, со слезами на глазах смотря на него. («Жалко уж очень мне их стало
в ту минуту», — передавала она.) Губы его задергались как бы судорожно.
Внизу, под откосом, на водокачке пыхтит пароотводная трубка, по съезду катится пролетка извозчика, вокруг — ни души. Отравленный, я иду вдоль откоса,
сжимая в руке холодный камень, — я не успел бросить его в казака. Около церкви Георгия Победоносца меня остановил ночной сторож, сердито расспрашивая — кто я, что несу за спиной в мешке.
— Что вам от меня нужно? — спросил он. — Ах, да… ваши деньги… Ну, извините, вы их не заслужили, — и с этим Павел Николаевич, едва заметно улыбнувшись,
сжал в руке билет и сунул его в жилетный карман.
И ожил! Вынул ее.
Сжал в руках и чувствую, что держусь за что-то прочное, — и о проволоках забыл! Забыл о своей боязни, открыл, с величайшим наслаждением понюхал — и все время играл этой табакеркой, думая только, как бы не уронить ее, до тех пор пока опять не запрыгали колеса по земле и я не стал на твердую землю,
Она взглянула на него и побледнела, потом еще раз взглянула с ужасом, не веря глазам, и крепко
сжала в руках вместе веер и лорнетку, очевидно борясь с собой, чтобы не упасть в обморок.
Неточные совпадения
Буянов, братец мой задорный, // К герою нашему подвел // Татьяну с Ольгою; проворно // Онегин с Ольгою пошел; // Ведет ее, скользя небрежно, // И, наклонясь, ей шепчет нежно // Какой-то пошлый мадригал // И
руку жмет — и запылал //
В ее лице самолюбивом // Румянец ярче. Ленский мой // Всё видел: вспыхнул, сам не свой; //
В негодовании ревнивом // Поэт конца мазурки ждет // И
в котильон ее зовет.
— Нет, Платон Михайлович, — сказал Хлобуев, вздохнувши и
сжавши крепко его
руку, — не гожусь я теперь никуды. Одряхлел прежде старости своей, и поясница болит от прежних грехов, и ревматизм
в плече. Куды мне! Что разорять казну! И без того теперь завелось много служащих ради доходных мест. Храни бог, чтобы из-за меня, из-за доставки мне жалованья прибавлены были подати на бедное сословие: и без того ему трудно при этом множестве сосущих. Нет, Платон Михайлович, бог с ним.
Манилов был совершенно растроган. Оба приятеля долго
жали друг другу
руку и долго смотрели молча один другому
в глаза,
в которых видны были навернувшиеся слезы. Манилов никак не хотел выпустить
руки нашего героя и продолжал
жать ее так горячо, что тот уже не знал, как ее выручить. Наконец, выдернувши ее потихоньку, он сказал, что не худо бы купчую совершить поскорее и хорошо бы, если бы он сам понаведался
в город. Потом взял шляпу и стал откланиваться.
Иной, например, даже человек
в чинах, с благородною наружностию, со звездой на груди, [Звезда на груди — орден Станислава.] будет вам
жать руку, разговорится с вами о предметах глубоких, вызывающих на размышления, а потом, смотришь, тут же, пред вашими глазами, и нагадит вам.
Он очень долго
жал ему
руку и просил убедительно сделать ему честь своим приездом
в деревню, к которой, по его словам, было только пятнадцать верст от городской заставы.