Неточные совпадения
Черты его лица были
те же, как
и у сестры, но у
той все освещалось жизнерадостною, самодовольною, молодою, неизменною улыбкой
и необычайною, античною красотою тела; у брата, напротив,
то же лицо было отуманено идиотизмом
и неизменно выражало самоуверенную брюзгливость,
а тело было худощаво
и слабо.
— Послушайте, князь, — сказала она, — я никогда не просила вас, никогда не буду просить, никогда не напоминала вам о дружбе моего отца к вам. Но теперь, я Богом заклинаю вас, сделайте это для моего сына,
и я буду считать вас благодетелем, — торопливо прибавила она. — Нет, вы не сердитесь,
а вы обещайте мне. Я просила Голицына, он отказал. Soyez le bon enfant que vous avez été, [Будьте
тем добрым, каким вы бывали прежде,] — говорила она, стараясь улыбаться, тогда как в ее глазах были слезы.
Кроме
того, он видел по ее приемам, что она одна из
тех женщин, особенно матерей, которые, однажды взяв себе что-нибудь в голову, не отстанут до
тех пор, пока не исполнят их желания,
а в противном случае готовы на ежедневные, ежеминутные приставания
и даже на сцены.
— Никогда, никогда не женись, мой друг; вот тебе мой совет, не женись до
тех пор, пока ты не скажешь себе, что ты сделал всё, что́ мог,
и до
тех пор, пока ты не перестанешь любить
ту женщину, какую ты выбрал, пока ты не увидишь ее ясно;
а то ты ошибешься жестоко
и непоправимо.
А то пропадет всё, что́ в тебе есть хорошего
и высокого.
Ежели часто Пьера поражало в Андрее отсутствие способности мечтательного философствования (к чему особенно был склонен Пьер),
то и в этом он видел не недостаток,
а силу.
— Он дурно выбирал свои знакомства, — вмешалась княгиня Анна Михайловна. — Сын князя Василия, он
и один Долохов, они, говорят, Бог знает что́ делали.
И оба пострадали. Долохов разжалован в солдаты,
а сын Безухова выслан в Москву. Анатоля Курагина —
того отец как-то замял. Но выслали-таки из Петербурга.
Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка, с своими детскими открытыми плечиками, выскочившими из корсажа от быстрого бега, с своими сбившимися назад черными кудрями, тоненькими оголенными руками
и маленькими ножками в кружевных панталончиках
и открытых башмачках, была в
том милом возрасте, когда девочка уже не ребенок,
а ребенок еще не девушка.
— Да, сказала графиня, после
того как луч солнца, проникнувший в гостиную вместе с этим молодым поколением, исчез,
и как будто отвечая на вопрос, которого никто ей не делал, но который постоянно занимал ее. — Сколько страданий, сколько беспокойств перенесено за
то, чтобы теперь на них радоваться!
А и теперь, право, больше страха, чем радости. Всё боишься, всё боишься! Именно
тот возраст, в котором так много опасностей
и для девочек
и для мальчиков.
А обстоятельства мои до
того дурны, — продолжала Анна Михайловна с грустью
и понижая голос, — до
того дурны, что я теперь в самом ужасном положении.
—
А вам должно казаться, — говорил Борис, слегка краснея, но не изменяя голоса
и позы, — вам должно казаться, что все заняты только
тем, чтобы получить что-нибудь от богача.
— Вот что́, мой милый, — сказал граф вошедшему почтительному молодому человеку. — Принеси ты мне… — он задумался. — Да, 700 рублей, да. Да смотри, таких рваных
и грязных, как
тот раз, не приноси,
а хороших, для графини.
В кабинете, полном дыма, шел разговор о войне, которая была объявлена манифестом, о наборе. Манифеста еще никто не читал, но все знали о его появлении. Граф сидел на отоманке между двумя курившими
и разговаривавшими соседями. Граф сам не курил
и не говорил,
а наклоняя голову,
то на один бок,
то на другой, с видимым удовольствием смотрел на куривших
и слушал разговор двух соседей своих, которых он стравил между собой.
— Кроме
того, Петр Николаич, перейдя в гвардию, я на виду, — продолжал Берг, —
и вакансии в гвардейской пехоте гораздо чаще. Потом, сами сообразите, как я мог устроиться из двухсот тридцати рублей.
А я откладываю
и еще отцу посылаю, — продолжал он, пуская колечко.
Было
то время перед званым обедом, когда собравшиеся гости не начинают длинного разговора в ожидании призыва к закуске,
а вместе с
тем считают необходимым шевелиться
и не молчать, чтобы показать, что они нисколько не нетерпеливы сесть за стол. Хозяева поглядывают на дверь
и изредка переглядываются между собой. Гости по этим взглядам стараются догадаться, кого или чего еще ждут: важного опоздавшего родственника или кушанья, которое еще не поспело.
Немец хмурился, старался показать вид, что он
и не желал получить этого вина, но обижался потому, что никто не хотел понять, что вино нужно было ему не для
того, чтоб утолить жажду, не из жадности,
а из добросовестной любознательности.
— Connaissez vous le proverbe: [Знаете пословицу:] «Ерема, Ерема, сидел бы ты дома, точил бы свои веретена», — сказал Шиншин, морщась
и улыбаясь. — Cela nous convient à merveille. [Это к нам идет удивительно.] Уж на что́ Суворова —
и того расколотили, à plate couture, [в дребезги,]
а где у нас Суворовы теперь? Je vous demande un peu, [Я вас спрашиваю,] — беспрестанно перескакивая с русского на французский язык, говорил он.
—
А у меня четыре сына в армии,
а я не тужу. На всё воля Божья:
и на печи лежа умрешь,
и в сражении Бог помилует, — прозвучал без всякого усилия, с
того конца стола густой голос Марьи Дмитриевны.
А Николай мне cousin… надобно… сам митрополит…
и то нельзя.
— Mais, ma pauvre Catiche, c’est clair, comme le jour. [Но, милая Катишь, это ясно, как день.] Он один тогда законный наследник всего,
а вы не получите ни вот этого. Ты должна знать, моя милая, были ли написаны завещание
и письмо,
и уничтожены ли они.
И ежели почему-нибудь они забыты,
то ты должна знать, где они,
и найти их, потому что…
— Как ты не понимаешь, наконец, Катишь! Ты так умна: как ты не понимаешь, — ежели граф написал письмо государю, в котором просит его признать сына законным, стало быть, Пьер уж будет не Пьер,
а граф Безухов,
и тогда он по завещанию получит всё?
И ежели завещание с письмом не уничтожены,
то тебе, кроме утешения, что ты была добродетельна et tout ce qui s’en suit, [
и всего, что отсюда вытекает.] ничего не останется. Это верно.
— Да, я была глупа, я еще верила в людей
и любила их
и жертвовала собой.
А успевают только
те, которые подлы
и гадки. Я знаю, чьи это интриги.
Он принял молча перчатку [от] адъютанта, сел на место дамы, положив свои большие руки на симметрично-выставленные колени, в наивной позе египетской статуи,
и решил про себя, что всё это так именно должно быть
и что ему в нынешний вечер, для
того чтобы не потеряться
и не наделать глупостей, не следует действовать по своим соображениям,
а надобно предоставить себя вполне на волю
тех, которые руководили им.
Во время этого перерыва Пьер заметил, что князь Василий вышел из-за своей спинки стула
и, с
тем же видом, который показывал, что он знает, что́ делает,
и что
тем хуже для других, ежели они не понимают его, не подошел к больному,
а, пройдя мимо его, присоединился к старшей княжне
и с нею вместе направился в глубь спальни, к высокой кровати под шелковыми занавесами.
И в новое царствование, хотя ему
и был разрешен въезд в столицы, он также продолжал безвыездно жить в деревне, говоря, что ежели кому его нужно,
то тот и от Москвы полтораста верст доедет до Лысых Гор,
а что ему никого
и ничего не нужно.
Представьте себе, три княжны получили какую-то малость, князь Василий ничего,
а Пьер — наследник всего
и, сверх
того, признан законным сыном
и потому графом Безуховым
и владельцем самого огромного состояния в России.
Княжна взглянула на часы
и, заметив, что она уже пять минут пропустила
то время, которое должна была употреблять для игры на клавикордах, с испуганным видом пошла в диванную. Между 12
и 2 часами, сообразно с заведенным порядком дня, князь отдыхал,
а княжна играла на клавикордах.
И в
то время как князь Андрей (не с
тем брюзгливым выражением лица
и манерами, которые он напускал на себя в гостиных,
а с
тем оживленным лицом, которое у него было, когда он разговаривал с Пьером) входил к отцу, старик сидел в уборной на широком, сафьяном обитом, кресле, в пудроманте, предоставляя свою голову рукам Тихона.
— A! Воин! Бонапарта завоевать хочешь? — сказал старик
и тряхнул напудренною головой, сколько позволяла это заплетаемая коса, находившаяся в руках Тихона. — Примись хоть ты за него хорошенько,
а то он эдак скоро
и нас своими подданными запишет. — Здорово! —
И он выставил свою щеку.
Старик находился в хорошем расположении духа после дообеденного сна. (Он говорил, что после обеда серебряный сон,
а до обеда золотой.) Он радостно из-под своих густых нависших бровей косился на сына. Князь Андрей подошел
и поцеловал отца в указанное им место. Он не отвечал на любимую
тему разговора отца — подтруниванье над теперешними военными людьми,
а особенно над Бонапартом.
Старый князь, казалось, был убежден не только в
том, что все теперешние деятели были мальчишки, не смыслившие
и азбуки военного
и государственного дела,
и что Бонапарте был ничтожный французишка, имевший успех только потому, что уже не было Потемкиных
и Суворовых противопоставить ему; но он был убежден даже, что никаких политических затруднений не было в Европе, не было
и войны,
а была какая-то кукольная комедия, в которую играли нынешние люди, притворяясь, что делают дело.
— Всё кажется хорошим, что было прежде, — сказал он, —
а разве
тот же Суворов не попался в ловушку, которую ему поставил Моро,
и не умел из нее выпутаться?
— Бонапарте в рубашке родился. Солдаты у него прекрасные. Да
и на первых он на немцев напал.
А немцев только ленивый не бил. С
тех пор как мир стоит, немцев все били.
А они никого. Только друг друга. Он на них свою славу сделал.
Адъютант был прислан из главного штаба подтвердить полковому командиру
то, чтò было сказано неясно во вчерашнем приказе,
а именно
то, что главнокомандующий желал видеть полк совершенно в
том положении, в котором он шел — в шинелях, в чехлах
и без всяких приготовлений.
Полковой командир испугался, не виноват ли он в этом,
и ничего не ответил. Офицер в эту минуту заметил лицо капитана с красным носом
и подтянутым животом
и так похоже передразнил его лицо
и позу, что Несвицкий не мог удержать смеха. Кутузов обернулся. Видно было, что офицер мог управлять своим лицом, как хотел: в
ту минуту, как Кутузов обернулся, офицер успел сделать гримасу,
а вслед за
тем принять самое серьезное, почтительное
и невинное выражение.
— Находит, ваше превосходительство, днями, — говорил капитан, —
то и умен,
и учен,
и добр.
А то зверь. В Польше убил было жида, изволите знать…
— Бунапарте стоит! ишь врет, дура! Чего не знает! Теперь пруссак бунтует. Австрияк его, значит, усмиряет. Как он замирится, тогда
и с Бунапартом война откроется.
А то, говорит, в Брунове Бунапарте стоит! То-то
и видно, что дурак. Ты слушай больше.
— Ну, ты, чортова кукла, поворачивайся, ищи, — вдруг закричал Денисов, побагровев
и с угрожающим жестом бросаясь на лакея. — Чтоб был кошелек,
а то запорю. Всех запорю!
— Я никому не позволю себе говорить, что я лгу! — вскрикнул Ростов. — Он сказал мне, что я лгу,
а я сказал ему, что он лжет. Так с
тем и останется. На дежурство может меня назначать хоть каждый день
и под арест сажать,
а извиняться меня никто не заставит, потому что ежели он, как полковой командир, считает недостойным себя дать мне удовлетворение, так…
А вот как: кабы вы подумали да посоветовались, как обойтись с этим делом,
а то вы прямо, да при офицерах,
и бухнули.
И то,
и то, — сказал Несвицкий. — Нет,
а чего бы я желал, — прибавил он прожевывая пирожок в своем красивом влажном рте, — так это вот туда забраться.
—
И напиться-то времени не дадут! — отвечал Васька Денисов. — Целый день
то туда,
то сюда таскают полк. Драться — так драться.
А то чорт знает что̀ такое!
Опять на всех веселых лицах людей эскадрона появилась
та серьезная черта, которая была на них в
то время, как они стояли под ядрами. Ростов, не спуская глаз, смотрел на своего врага, полкового командира, желая найти на его лице подтверждение своих догадок; но полковник ни разу не взглянул на Ростова,
а смотрел, как всегда во фронте, строго
и торжественно. Послышалась команда.
Французские орудия опять поспешно заряжали. Пехота в синих капотах бегом двинулась к мосту. Опять, но в разных промежутках, показались дымки,
и защелкала
и затрещала картечь по мосту. Но в этот раз Несвицкий не мог видеть
того, что̀ делалось на мосту. С моста поднялся густой дым. Гусары успели зажечь мост,
и французские батареи стреляли по ним уже не для
того, чтобы помешать,
а для
того, что орудия были наведены
и было по ком стрелять.
— Князь Ауэрсперг стоит на этой, на нашей, стороне
и защищает нас; я думаю, очень плохо защищает, но всё-таки защищает.
А Вена на
той стороне. Нет, мост еще не взят
и, надеюсь, не будет взят, потому что он минирован,
и его велено взорвать. В противном случае мы были бы давно в горах Богемии,
и вы с вашею армией провели бы дурную четверть часа между двух огней.
Будет
то, что̀ я говорил в начале кампании, что не ваша echauffourée de Dürenstein, [перестрелка под Дюренштейном,] вообще не порох решит дело,
а те, кто его выдумали, — сказал Билибин, повторяя одно из своих mots, [словечек,] распуская кожу на лбу
и приостанавливаясь.
Офицер посылает за Ауэрспергом; господа эти обнимают офицеров, шутят, садятся на пушки,
а между
тем французский батальон незамеченный входит на мост, сбрасывает мешки с горючими веществами в воду
и подходит к tête de pont.
Винценгероде должен был не только принять перемирие, но
и предложить условия капитуляции,
а между
тем Кутузов послал своих адъютантов назад торопить сколь возможно движение обозов всей армии по кремско-цнаймской дороге.
Адъютант Бонапарте во всю прыть лошади скакал с этим грозным письмом к Мюрату. Сам Бонапарте, не доверяя своим генералам, со всею гвардией двигался к полю сражения, боясь упустить готовую жертву,
а 4000-ный отряд Багратиона, весело раскладывая костры, сушился, обогревался, варил в первый раз после трех дней кашу,
и никто из людей отряда не знал
и не думал о
том, что предстояло ему.
«Ежели это один из обыкновенных штабных франтиков, посылаемых для получения крестика,
то он
и в ариергарде получит награду,
а ежели хочет со мной быть, пускай… пригодится, коли храбрый офицер», подумал Багратион.