Учение Христа имеет глубокий
метафизический смысл; учение Христа имеет общечеловеческий смысл; учение Христа имеет и самый простой, ясный, практический смысл для жизни каждого отдельного человека. Этот смысл можно выразить так: Христос учит людей не делать глупостей. В этом состоит самый простой, всем доступный смысл учения Христа.
Неточные совпадения
И это
метафизическое учение с сопутствующими ему обрядами, всё более и более отклоняясь от основного
смысла своего, доходит до того, до чего оно дошло теперь: до учения, которое объясняет самые недоступные разуму человеческому тайны жизни небесной, дает сложнейшие обряды богослужебные, но не дает никакого религиозного учения о жизни земной.
Сила учения Христа не в его объяснении
смысла жизни, а в том, что вытекает из него — в учении о жизни.
Метафизическое учение Христа не новое. Это всё одно и то же учение человечества, которое написано в сердцах людей и которое проповедовали все истинные мудрецы мира. Но сила учения Христа — в приложении этого
метафизического учения к жизни.
По закону Христа учение о жизни, вытекающее из той же
метафизической основы, выражено в пяти заповедях, разумных, благих и носящих в самих себе свой
смысл и свое оправдание и обнимающих всю жизнь людей.
Неточные совпадения
Единственная абсолютная закономерность мира есть Божия воля, т. е. чудо; мир не закономерен в каком бы то ни было детерминистическом
смысле: механическом ли, оккультном или
метафизическом, — но чудесен.
Отсюда неискренность и фальшь (в самом глубоком, последнем
смысле)
метафизического пессимизма, ибо возжелать своего самоуничтожения не может никакая тварь, ни демоны, ни люди.
Как
метафизический центр мироздания, как все — организм, человек в каком-то
смысле есть это все, ему подвластное, имеет это все, знает это все.
В этом
смысле Гегель и Шеллинг отличаются от вольфианских предшественников Канта лишь большим философским вкусом и тонкостью — там, где последние довольствовались рассудочными построениями, здесь воздвигнуты величественные здания
метафизической спекуляции, но и они проникнуты не в меньшей мере притязанием на адекватное познание Божества, а потому, в известном
смысле, и религиозным самодовольством.
Поэтому у Беме, строго говоря, отсутствует идея творения и тварности, и хотя у него и постоянно встречается выражение «тварь и тварность» (Creatur und Creatürlichkeit), но это понятие вовсе не имеет принципиального
метафизического и онтологического
смысла, а означает только определенную ступень в раскрытии природы Бога (как есть это понятие и в системе Плотина, отрицающей тем не менее идею творения).