Христос показал мне, что единство сына человеческого,
любовь людей между собой не есть, как мне прежде казалось, цель, к которой должны стремиться люди, но что это единство, эта любовь людей между собой есть их естественное блаженное состояние, то, в котором родятся дети, по словам его, и то, в котором живут всегда все люди до тех пор, пока состояние это не нарушается обманом, заблуждением, соблазнами.
Неточные совпадения
Я знал, мы все знаем, что смысл христианского учения — в
любви к
людям.
А то, что жизнь
людей, в душу которых вложена жалость и
любовь друг к другу, проходила и теперь проходит для одних в устройстве костров, кнутов, колесований, плетей, рванья ноздрей, пыток, кандалов, каторг, виселиц, расстреливаний, одиночных заключений, острогов для женщин и детей, в устройстве побоищ десятками тысяч на войне, в устройстве периодических революций и пугачевщин, а жизнь других — в том, чтобы исполнять все эти ужасы, а третьих — в том, чтобы избегать этих страданий и отплачивать за них, — такая жизнь не мечта.
Я думал, что Христос говорит: то, что он высказывал словами пророка: не жертвы хочу, но милости, т. е.
любви к
людям.
Еще труднее догадаться, что та самая клятва, к которой приводят всех
людей блюстители закона Христа, прямо запрещена этим законом; но догадаться, что то, что в нашей жизни считается не только необходимым и естественным, но самым прекрасным и доблестным —
любовь к отечеству, защита, возвеличение его, борьба с врагом и т. п., — суть не только преступления закона Христа, но явное отречение от него, — догадаться, что это так — ужасно трудно.
Мы забываем то, что Христос никак не мог себе представить, что
люди, верующие в его учение смирения,
любви и всеобщего братства, спокойно и сознательно могли бы учреждать убийство братьев.
Я представил себе, что вместо тех народных ненавистей, которые под видом
любви к отечеству внушаются нам, вместо тех восхвалений убийства — войн, которые с детства представляются нам как самые доблестные поступки, я представил себе, что нам внушается ужас и презрение ко всем тем деятельностям — государственным, дипломатическим, военным, которые служат разделению
людей, что нам внушается то, что признание каких бы то ни было государств, особенных законов, границ, земель, есть признак самого дикого невежества, что воевать, т. е. убивать чужих, незнакомых
людей без всякого повода есть самое ужасное злодейство, до которого может дойти только заблудший и развращенный
человек, упавший до степени животного.
Вся же та
любовь к добру и истине, которая лежит в душе
человека, все усилия его осветить разумом явления жизни, вся моя духовная жизнь — всё это не только не важно по этому учению, но это есть прелесть или гордость.
И для этого я по своей
любви к ним привожу их в полный физических и нравственных зараз город, отдаю их в руки чужих
людей, имеющих в воспитании одну корыстную цель, и физически, и нравственно, и умственно старательно порчу своих детей.
А потому, если и теперь, зная всё это, я могу в минуту забвения отдаться гневу и оскорбить брата, то в спокойном состоянии я не могу уже служить тому соблазну, который, возвышая меня над
людьми, лишал меня моего истинного блага — единства и
любви, как не может
человек устраивать сам для себя ловушку, в которую он попал прежде и которая чуть не погубила его.
Я не могу не верить в это и потому не могу, как я делал это прежде, признавать блудную похоть естественным и возвышенным свойством
человека; не могу оправдывать ее перед собой моей
любовью к красоте, влюбленностью или недостатками своей жены; не могу уже при первом напоминании о том, что поддаюсь блудной похоти, не признавать себя в болезненном, неестественном состоянии и не искать всяких средств, которые могли бы избавить меня от этого зла.
То, что мне представлялось хорошим и высоким, —
любовь к отечеству, к своему народу, к своему государству, служение им в ущерб блага других
людей, военные подвиги
людей — всё это мне показалось отвратительным и жалким.
Неточные совпадения
Я знал красавиц недоступных, // Холодных, чистых, как зима, // Неумолимых, неподкупных, // Непостижимых для ума; // Дивился я их спеси модной, // Их добродетели природной, // И, признаюсь, от них бежал, // И, мнится, с ужасом читал // Над их бровями надпись ада: // Оставь надежду навсегда. // Внушать
любовь для них беда, // Пугать
людей для них отрада. // Быть может, на брегах Невы // Подобных дам видали вы.
Что значит, однако же, что и в паденье своем гибнущий грязный
человек требует
любви к себе?
Где же тот, кто бы на родном языке русской души нашей умел бы нам сказать это всемогущее слово: вперед? кто, зная все силы, и свойства, и всю глубину нашей природы, одним чародейным мановеньем мог бы устремить на высокую жизнь русского
человека? Какими словами, какой
любовью заплатил бы ему благодарный русский
человек. Но веки проходят за веками; полмиллиона сидней, увальней и байбаков дремлют непробудно, и редко рождается на Руси муж, умеющий произносить его, это всемогущее слово.
Не дружба, а чувство гражданина и
человека, чувство гуманности и
любви ко всевышнему.
Ну!
люди в здешней стороне! // Она к нему, а он ко мне, // А я… одна лишь я
любви до смерти трушу. — // А как не полюбить буфетчика Петрушу!