Неточные совпадения
— Боярин, — сказал он, — уж коли ты хочешь ехать с одним только стремянным, то дозволь хоть мне с товарищем к тебе примкнуться; нам
дорога одна, а вместе будет веселее; к тому ж
не ровен час, коли придется опять работать руками, так восемь рук больше четырех вымолотят.
Правда,
не молод был боярин; но господь благословил его и здоровьем, и дородством, и славою ратною, и волею твердою, и деревнями, и селами, и широкими угодьями за Москвой-рекой, и кладовыми, полными золота, парчи и мехов
дорогих.
Впрочем,
не одни разбойники грабили на
дорогах.
Очаровательный вид этот разогнал на время черные мысли, которые
не оставляли Серебряного во всю
дорогу. Но вскоре неприятное зрелище напомнило князю его положение. Они проехали мимо нескольких виселиц, стоявших одна подле другой. Тут же были срубы с плахами и готовыми топорами. Срубы и виселицы, скрашенные черною краской, были выстроены крепко и прочно,
не на день,
не на год, а на многие лета.
— Нечего делать, — сказал Перстень, — видно,
не доспел ему час, а жаль, право! Ну, так и быть, даст бог, в другой раз
не свернется! А теперь дозволь, государь, я тебя с ребятами до
дороги провожу. Совестно мне, государь!
Не приходилось бы мне, худому человеку, и говорить с твоею милостью, да что ж делать, без меня тебе отселе
не выбраться!
— Государь, — сказал он, соскакивая с коня, — вот твоя
дорога, вон и Слобода видна.
Не пристало нам доле с твоею царскою милостью оставаться. К тому ж там пыль по
дороге встает; должно быть, идут ратные люди. Прости, государь,
не взыщи; поневоле бог свел!
— Как? — сказал удивленный царевич, — ты
не хочешь оставить воровства своего, когда я сам тебе мой упрос обещаю? Видно, грабить-то по
дорогам прибыльнее, чем честно жить?
Елена в этот день сказалась больною и
не вышла из светлицы. Морозов ни в чем
не изменил своего обращения с Никитой Романовичем. Но, поздравляя его с счастливым возвратом и потчуя прилежно
дорогого гостя, он
не переставал вникать в выражение его лица и старался уловить на нем признаки предательства. Серебряный был задумчив, но прост и откровенен по-прежнему; Морозов
не узнал ничего.
—
Дорогие гости, — сказал он, — теперь, по старинной русской обыклости, прошу вас, уважили б вы дом мой,
не наложили б охулы на мое хозяйство, прошу вас,
дорогие гости,
не побрезгали бы вы поцеловать жену мою! Дмитриевна, становись в большом месте и отдавай все поцелуи, каждому поочередно!
— Что? — сказал Морозов, будто
не расслышан, — угорела? эка невидаль! Прошу вас, государи, подходите,
не слушайте жены! Она еще ребенок; больно застенчива, ей в новинку обряд! Да к тому еще угорела! Подходите,
дорогие гости, прошу вас!
— Эх! — сказал он, — вот женское-то здоровье! Посмотреть, так кровь с молоком, а немного угару, так и ноги
не держат. Да ничего, пройдет! Подходите,
дорогие гости!
—
Дорогие гости! — сказал он, вставая из-за стола, — на дворе уж темная ночь!
Не пора ли на покой? Всем вам готовы и перины мягкие, и подушки пуховые!
Между тем князь продолжал скакать и уже далеко оставил за собою холопей. Он положил на мысль еще до рассвета достичь деревни, где ожидала его подстава, а оттуда перевезть Елену в свою рязанскую вотчину. Но
не проскакал князь и пяти верст, как увидел, что сбился с
дороги.
— Дедушка, коли все тебе ведомо, ты, стало быть, знаешь, что Вяземский
не погубит тебя, что он лежит теперь на
дороге, изрубленный.
Не его боюсь, дедушка, боюсь опричников и холопей княжеских… ради пречистой богородицы, дедушка, укрой меня!
— Ох-ох-ох! — сказал старик, тяжело вздыхая, — лежит Афанасий Иваныч на
дороге изрубленный! Но
не от меча ему смерть написана. Встанет князь Афанасий Иваныч, прискачет на мельницу, скажет: где моя боярыня-душа, зазноба ретива сердца мово? А какую дам я ему отповедь?
Не таков он человек, чтобы толковать с ним. Изрубит в куски!
«Ехал человек стар, конь под ним кар, по ристаням, по
дорогам, по притонным местам. Ты, мать, руда жильная, жильная, телесная, остановись, назад воротись. Стар человек тебя запирает, на покой согревает. Как коню его воды
не стало, так бы тебя, руда-мать,
не бывало. Пух земля, одна семья, будь по-моему! Слово мое крепко!»
— На тебе твои золотые! — сказал старший опричник. — Только это еще
не все. Слушай, старик. Мы по следам знаем, что этой
дорогой убежал княжеский конь, а может, на нем и боярыня ускакала. Коли ты их видел, скажи!
— Близко, родимые, совсем близко. Вот ступайте этою тропою; как выедете на большую
дорогу, повернете влево, проедете
не более версты, тут вам будет и постоялый двор!
— Выпей, боярыня! — сказал он, — теперь некого тебе бояться! Они ищут постоялого двора! Найдут ли,
не найдут ли, а уж сюда
не вернутся;
не по такой
дороге я их послал, хе-хе! Да что ты, боярыня, винца
не отведаешь? А впрочем, и
не отведывай! Это вино дрянь! Плюнь на него; я тебе другого принесу!
Оделся нищим, почитай как теперь, повесил на шею торбу, всунул засапожник за онучу, да и побрел себе по
дороге к посаду,
не проедет ли кто?
Максим, покидая родительский дом,
не успел определить себе никакой цели. Он хотел только оторваться от ненавистной жизни царских любимцев, от их нечестивого веселья и ежедневных казней. Оставя за собою страшную Слободу, Максим вверился своей судьбе. Сначала он торопил коня, чтобы
не догнали его отцовские холопи, если бы вздумалось Малюте послать за ним погоню. Но вскоре он повернул на проселочную
дорогу и поехал шагом.
Правильное лицо Максима
не являло ни одной порочной или преступной черты. То было скромное лицо, полное добродушия и отваги, одно из тех русских лиц, которые еще ныне встречаются между Москвой и Волгой, в странах, отдаленных от больших
дорог, куда
не проникло городское влияние.
— Воля твоя, Максим Григорьич, а мне взять
не можно. Добро бы ты ехал домой. А то, что ж я тебя оберу на
дороге, как станишник какой! Воля твоя, хоть зарежь,
не возьму!
— Молитесь
не за меня, за Малюту Скуратова. Да скажите, далеко ль до Рязанской
дороги?
— Да это она и есть, сокол ты наш, она-то и есть, Рязанская-то. Мы на самом кресте живем. Вот прямо пойдет Муромская, а налево Владимирская, а сюда вправо на Рязань! Да
не езди теперь, родимый ты наш,
не езди теперь,
не такая пора; больно стали шалить на
дороге. Вот вчера целый обоз с вином ограбили. А теперь еще, говорят, татары опять проявились. Переночуй у нас, батюшка ты наш, отец ты наш, сокол ты наш, сохрани бог, долго ль до беды!
— Исполать тебе, князь! — прошептал Перстень, с почтением глядя на Никиту Романовича. — Вишь ты, как их приструнил! Только
не давай им одуматься, веди их по
дороге в Слободу, а там что бог даст!
— А вот, братцы, пошли мы с утра по Рязанской
дороге, остановили купца, стали обшаривать; а он нам говорит: «Нечего, говорит, братцы, взять с меня! Я, говорит, еду от Рязани, там всю
дорогу заложила татарва, ободрали меня дочиста,
не с чем и до Москвы дотащиться».
—
Не можно, бачка!
Не можно теперь видеть
дорога! Завтра можно, бачка!
— Возьми его, Никита Романыч; им благословила меня мать, когда еще мы были бедными людьми,
не вошли еще в честь у Ивана Васильича. Береги его, он мне всего
дороже.
— Нет, ребятушки, — сказал Перстень, — меня
не просите. Коли вы и
не пойдете с князем, все ж нам
дорога не одна. Довольно я погулял здесь, пора на родину. Да мы же и повздорили немного, а порванную веревку как ни вяжи, все узел будет. Идите с князем, ребятушки, или выберите себе другого атамана, а лучше послушайтесь моего совета, идите с князем;
не верится мне после нашего дела, чтобы царь и его и вас
не простил!
— Я уже говорил тебе, государь, что увез боярыню по ее же упросу; а когда я на
дороге истек кровью, холопи мои нашли меня в лесу без памяти.
Не было при мне ни коня моего, ни боярыни, перенесли меня на мельницу, к знахарю; он-то и зашептал кровь. Боле ничего
не знаю.
Тишину прервал отдаленный звон бубен и тулумбасов, который медленно приближался к площади. Показалась толпа конных опричников, по пяти в ряд. Впереди ехали бубенщики, чтобы разгонять народ и очищать
дорогу государю, но они напрасно трясли свои бубны и били вощагами в тулумбасы: нигде
не видно было живой души.
Я ей все рассказал, что было мне ведомо, а она, сердечная, еще кручиннее прежнего стала, повесила головушку, да уже во всю
дорогу ничего и
не говорит.
— Так ты меня уж боле
не винишь, князь, что и
не прямою, а окольною
дорогой иду?
Ехал Серебряный, понуря голову, и среди его мрачных дум, среди самой безнадежности светило ему, как дальняя заря, одно утешительное чувство. То было сознание, что он в жизни исполнил долг свой, насколько позволило ему умение, что он шел прямою
дорогой и ни разу
не уклонился от нее умышленно. Драгоценное чувство, которое, среди скорби и бед, как неотъемлемое сокровище, живет в сердце честного человека и пред которым все блага мира, все, что составляет цель людских стремлений, — есть прах и ничто!
Шепот, раздавшийся по дворне между придворными, был внезапно прерван звуками труб и звоном колоколов. В палату вошли, предшествуемые шестью стольниками, посланные Ермака, а за ними Максим и Никита Строгоновы с дядею их Семеном. Позади несли
дорогие меха, разные странные утвари и множество необыкновенного, еще
не виданного оружия.
— Небось некого в Сибири по
дорогам грабить? — сказал Иоанн, недовольный настойчивостью атамана. — Ты, я вижу, ни одной статьи
не забываешь для своего обихода, только и мы нашим слабым разумом обо всем уже подумали. Одежу поставят вам Строгоновы; я же положил мое царское жалованье начальным и рядовым людям. А чтоб и ты, господин советчик,
не остался без одежи, жалую тебе шубу с моего плеча!
Платя дань веку, вы видели в Грозном проявление божьего гнева и сносили его терпеливо; но вы шли прямою
дорогой,
не бояся ни опалы, ни смерти; и жизнь ваша
не прошла даром, ибо ничто на свете
не пропадает, и каждое дело, и каждое слово, и каждая мысль вырастает, как древо; и многое доброе и злое, что как загадочное явление существует поныне в русской жизни, таит свои корни в глубоких и темных недрах минувшего.