Клеветникам назло, прогресс во всем любя, Чтоб было что-нибудь, я в дар принес себя, Не пожалел отдать часть собственного теста, Чтоб вылепиться мог вселенной сложный шар...
Я обнимал лишь призрак, От женщины, которую любил я, Которую так ставил высоко И на земле небесным исключеньем Считал, — не оставалось ничего — Она была такая ж, как другие!
Я им не изменял — нет, нет, — они, Они меня бесстыдно обманули, Мой идеал они мне подменили, Подставили чужую личность мне, И их любить наместо совершенства — Вот где б измена низкая была!
Если так — Я притворяться доле не умею, — Я вас люблю — да — высказано слово, Но, заклинаю вас святой Мадонной И честью вашей заклинаю вас, Меня увидеть боле не ищите...
Сеньор, мне тяжело, мне очень больно Нежданным вас отказом огорчить, Но дочери я не могу неволить. Ее уж выбор сделан. Дон Жуан Из уст ее уж получил согласье. Я ваши чувства знаю и ценю; Поверьте, я люблю вас, дон Октавьо, Я сам, как вы, глубоко огорчен. Ведь этот брак моею был мечтою, Я вас давно хотел усыновить. Но вы, не правда ль, будете нам другом И братом донне Анне. Видит бог, Я вам хотел отдать ее. Что ж делать? Судьба не так решила. Дайте руку!
Напротив, Когда меня любить переставали, Сопернику счастливому охотно Я место уступал; когда ж соперник Мне докучал без повода и права, Меж нами спор моя кончала шпага И не давала времени созреть Ревнивости. Я чужд ее остался.
Вот видишь ли: любовь я в мысли ставлю Так высоко, так свято понимаю И для меня ее так нежен цвет, Что от малейшего прикосновенья Легко мрачится он и увядает. Когда любил я и когда во мне Другой, неясный образ зарождался, Я, чтоб любви священное начало Борьбою двух явлений не нарушить, Спешил расстаться с той, кого любил…
О, не страшися своего доверья! Да, все я понимаю. Но скажи мне, Чего ты ждал от тех, кого любил? Чем был ты оскорблен иль чем обманут? Чего ты требовал? Скажи мне все!
Да, мой отец, его я полюбила, Когда узнала сердце я его. Сперва во мне проснулось любопытство, Потом участье; а потом, лишь только Я поняла значенье дон Жуана, Участье обратилось в удивленье, И волю я любви тогда дала — Тогда лишь, но не прежде. И теперь, Ты прав, отец мой, я его люблю Без памяти, без воли, без сознанья!
О мой отец, поверь ему, как я! Тот дон Жуан, который бурной жизнью Негодованье наше возбуждал, Не есть Жуан счастливый, возрожденный, Который ныне любит дочь твою! Будь добр к нему! Когда мы завтра ночью С ним на условленном сойдемся месте, Не оскорбляй холодностью его!
Лепорелло! Сейчас его в дворец мой проводи. Пусть спрячется он. Там его не будет Искать теперь святая инквизицья. Да угости его как можно лучше, Он мой приятель. В бога он не верит. Я этаких людей люблю. Ступайте.
Когда меня отвергли вы, когда, Злодейства став неслыханного жертвой, Вы на мое безмолвное участье Холодностью одною отвечали, Я вас любил, любил вас безнадежно!
Нет, он не так бы поступил, как вы! Когда бы он любил меня, когда бы Он был на вашем месте — о, давно Сумел бы он от вас меня избавить! Любить он мог бы, если б захотел!
Когда, как хор одушевленный, Земля, и звезды, и луна Гремят хвалой творцу вселенной, Себя со злобою надменной Ему равняет Сатана! Но беса умствованья ложны, Тождествен с истиною тот, Кого законы непреложны, Пред чьим величием ничтожны Равно кто любит иль клянет! Как звездный блеск в небесном поле Ясней выказывает мгла, Так на твою досталось долю Противуречить божьей воле, Чтоб тем светлей она была!
Вот так люблю тебя. Колпак, и куртка, И абордажный на цепи топор, Узорные морские шаровары И туфли на босую ногу. Браво! Ты молодец, разбойник хоть куда!
Ого! Должно быть, дон Йеронимо, Тот новый член, которого из Рима Они в Севилью ждут, шутить не любит! Мы их принять готовы. Боабдил, Твои одежды нам пришлися кстати: Забавный мы затеем маскарад. Ты будешь капитан, который в Кадикс Йеронимо привез; ты ж, Лепорелло, Ты — сам Йеронимо. Смотрите ж оба, Я каждому его назначу роль.
Любовь Андреевна. Неужели это я сижу? (Смеется.) Мне хочется прыгать, размахивать руками. (Закрывает лицо руками.) А вдруг я сплю! Видит бог, я люблю родину, люблю нежно, я не могла смотреть из вагона, все плакала. (Сквозь слезы.) Однако же надо пить кофе. Спасибо тебе, Фирс, спасибо, мой старичок. Я так рада, что ты еще жив.
Я вас любил: любовь ещё, быть может, В душе моей угасла не совсем; Но пусть она вас больше не тревожит; Я не хочу печалить вас ничем. Я вас любил безмолвно, безнадежно, То робостью, то ревностью томим; Я вас любил так искренно, так нежно, Как дай вам Бог любимой быть другим.
Кабанова. Ты вот похвалялась, что мужа очень любишь; вижу я теперь твою любовь-то. Другая хорошая жена, проводивши мужа-то, часа полтора воет, лежит на крыльце; а тебе, видно, ничего.
– Нет, дружочек, самое прекрасное, что есть на свете, это быть простым и прямодушным, как ты, да ещё чтобы каждому было по двадцать лет и чтобы очень любить друг друга…
Братья очень любили друг друга и в юности почти не разлучались.
– Нет, дружочек, самое прекрасное, что есть на свете, это быть простым и прямодушным, как ты, да ещё чтобы каждому было по двадцать лет и чтобы очень любить друг друга…
Видишь, как он взбалмошен! Как тебе нравится то, что произошло? Невольно призадумаешься. И это с сестрой, которую он всегда любил больше нас!