Неточные совпадения
Разумеется, это дядюшка-адмирал, этот старый чудак и завзятый морской волк, отчаянный деспот и крикун и в то же время безграничный добряк, живший одиноким холостяком вместе с
таким же, как он, стариком Лаврентьевым, отставным матросом, в трех маленьких комнатках на Васильевском острове, сиявших тем блеском и той безукоризненной чистотой, какие бывают
только на военном корабле, — разумеется, это он удружил племяннику… Недаром он непременно хотел сделать из него моряка.
— Точно
так, Владимир Ашанин! — громко, сердечно и почему-то весело отвечал Володя и сразу почувствовал себя как-то просто и легко, не чувствуя никакого страха и волнения, как
только встретил этот спокойно-серьезный, вдумчивый и в то же время необыкновенно мягкий, проникновенный взгляд больших серых глаз капитана.
— И зачем вы
так рано явились?.. Видите, какая у нас тут спешка? — ворчливо говорил старший офицер и вдруг крикнул: — Ты куда это со смолой лезешь?..
Только запачкай мне борт! — и бросился в сторону.
— Я
только боюсь, что моя просьба будет невыполнима… Моряки
так привыкли к энергичным выражениям…
— И, кроме того, — уже менее строгим тоном продолжал старший офицер, — не очень-то распускайте свои языки. Вы оба
так ругаетесь, что
только ахнешь… Откуда
только у вас эта гадость берется?.. Смотри… остерегайтесь. Капитан этого не любит… Ну, ступайте и передайте всем унтер-офицерам то, что я сказал! — заключил Андрей Николаевич, хорошо сознавая тщету последнего своего приказания.
Капитан то и дело выходил наверх и поднимался на мостик и вместе с старшим штурманом зорко посматривал в бинокль на рассеянные по пути знаки разных отмелей и банок, которыми
так богат Финский залив. И он и старший штурман почти всю ночь простояли наверху и
только на рассвете легли спать.
— То-то и есть… Ну и драли же его
таки довольно часто, драли, можно сказать, до бесчувствия… Жалели хорошего матроса судить судом и в арестантские роты отдавать и, значит, полагали выбить из него всю его дурь жестоким боем, братцы… Случалось, линьков по триста ему закатывали, замертво в лазарет выносили с изрытой спиной… Каких
только мучениев не принимал… Жалеешь и
только диву даешься, как это человек выносит…
— И хоть бы что, — продолжал Бастрюков, — Егорка
только приходил в большую отчаянность… Наконец, братцы вы мои, видит Барабанов, что нет с Кирюшкиным никакого сладу и что допорет он его до смерти, пожалуй, еще в ответе будет, — адмирал у нас на эскадре законный человек был, — пошел к капитану и докладывает: «
Так мол, и
так. Никак не могу я этого мерзавца исправить; дозвольте, говорит, по форме арестантом сделать, потому, говорит, совсем беспардонный человек»…
Пробило шесть склянок. Еще оставалось две. Володя ужасно устал ходить и прислонился к борту. Но
только что он выбрал удобное положение, как почувствовал, что вот-вот и он сейчас заснет. Дрема
так и звала его в свои объятия. У борта за ветром
так было хорошо… ветер не продувал… И он уже невольно стал клевать носом и уж, кажется, минуту-другую был в полусознательном состоянии, как вдруг мысль, что он на вахте и заснул, заставила его вздрогнуть и поскорее уйти от предательского борта.
С
такой же яростью нападали на маленький «Коршун» и волны, и
только бешено разбивались о его бока, перекатывались через бак и иногда, если рулевые плошали, вливались верхушками через подветренный борт. Все их торжество ограничивалось лишь тем, что они обдавали своими алмазными брызгами вахтенных матросов, стоявших у своих снастей на палубе.
— Известно, оставил… Но
только опосля все-таки начистил матросику зубы… Знает, дьявол, что матрос не пойдет жалиться… А все ж
таки на этих анафем боцманов да унтер-церов теперь справа есть… Опаску, значит, будут иметь…
Володя
так же страдал теперь, как и его сожитель по каюте, и, не находя места, не зная, куда деваться, как избавиться от этих страданий, твердо решил, как
только «Коршун» придет в ближайший порт, умолять капитана дозволить ему вернуться в Россию. А если он не отпустит (хотя этот чудный человек должен отпустить), то он убежит с корвета. Будь что будет!
— А вы уж изволили встать? А я
только что хотел вас побудить… Да как же, барин, у вас сапоги не чищены… и платье тоже… Я утром рано заходил,
так боялся обеспокоить… И поп стонет…
— А потому, барин, что мы боимся
только за себя, а он-то за всех, за людей, кои под его командой. Господу богу отвечать-то придется ему: охранил ли, как мог, по старанию, доглядел ли…
Так, значит, который командир большую совесть имеет, тот беспременно должен бояться.
Володя в первые минуты был ошеломлен. Эта масса судов всевозможных стран, эти снующие пароходики и шлюпки, эта кипучая деятельность казались чем-то сказочным для русского юноши… И это
только,
так сказать, у порога Лондона. Что же там, в самом Лондоне?
Фланируя по улицам, Ашанин невольно с ужасом думал о возможности очутиться в этом великане-городе без средств.
Такие мысли приходили
только в Лондоне и нигде более. Чужеземец в лондонской толпе чужих людей ощущал именно какое-то жуткое чувство одиночества и сиротливости.
«Коршун» быстро прошел Английский канал, обыкновенно кишащий судами и замечательно освещенный с обеих сторон маяками,
так что плавать по Английскому каналу ночью совершенно безопасно. Едешь словно по широкому проспекту, освещенному роскошными и яркими огнями маяков.
Только что скроются огни одних, как уже открываются то постоянно светящиеся, то перемежающиеся огни других.
Так от маяка до маяка и идет судно, вполне обеспеченное от опасности попасть на отмели, которыми усеяны берега Англии и Франции.
Одно
только опасно — это возможность столкновения с судами, снующими по всем направлениям по этой,
так сказать, столбовой дороге с севера на юг и обратно и между Францией и Англией.
Только некоторые унтер-офицеры да фельдшер решаются на
такой расход. И один из унтер-офицеров пресерьезно говорит быстроглазой, востроносой молодой прачке, отдавая ей белье...
— Мы на станции здесь уже два года, и
только раз нам удалось поймать одного
такого… Если бы вы пришли сюда двумя неделями раньше, то могли бы увидать двух негодяев, вздернутых на нока-рее! — прибавил не без удовольствия американец.
—
Только на море, барин, и увидишь солнышко в
таком парате. Сухопутному человеку
такого не увидать.
— И я
так полагаю, ваше благородие, — продолжал пожилой матрос, — что морского звания человеку божий свет наскрозь виднее, чем сухопутному…
Только смотри да примечай, ежели глаза есть. Чего
только не увидишь!
К этому надо прибавить, что воистину затейливые и неожиданные словечки ругательного характера не имели ни малейшего признака раздражения или гнева, а
так лились себе из уст Федотова с той же непосредственностью, с какой птица поет, и словно бы для того
только, чтобы напомнить и здесь, под голубым небом тропиков, что и он и все корветские находятся на оторванном, плавучем уголке далекой родины.
Еще не все воспоминания переданы, еще не все задушевные мнения высказаны, не все споры исчерпаны, не все книги корветской библиотеки прочитаны, и корвет всего неделю
только тому назад, как оставил «берег», — правда, скучный Порто-Гранде, бедный впечатлениями, но все-таки кое-какие впечатления были, — и потому беседы еще имеют интерес и воспоминания новизну.
Нужно ли распространяться о благотворном значении всех этих занятий, вызванных инициативой благороднейшего и образованного капитана? Можно
только пожалеть, что чтения эти были единичным явлением, и пожелать, чтобы было побольше
таких капитанов, заботящихся о просвещении матросов.
—
Так я могу вам все сие даровать, но
только надо вас окатить водой, ежели не желаете от меня откупиться.
Грозен Индийский океан даже и тогда, когда он не разражается бешенством урагана. Он постоянно сердито ворчит, точно угрожая смелым морякам. Но, несмотря на эти угрозы, они все-таки бесстрашно попирают его на своих судах и, по мере успехов знания и техники, все менее и менее его боятся, умея выдерживать знаменитые ураганы в отдалении от гибельного его центра.
Только оплошность или ветхость судна грозят опасностью.
Суеверные купеческие моряки, входя в пределы Индийского океана, бросают, как говорят, для его умилостивления золотые монеты, а как
только «Коршун» влетел, словно белоснежная чайка, во владения грозного старика, под всеми парусами, имея брамсели на верхушках своих мачт,
так отдано было капитаном приказание отслужить молебен.
Володя Ашанин, обязанный во время авралов находиться при капитане, стоит тут же на мостике, страшно бледный, напрасно стараясь скрыть охвативший его страх. Ему стыдно, что он трусит, и ему кажется, что
только он один обнаруживает
такое позорное малодушие, и он старается принять равнодушный вид ничего не боящегося моряка, старается улыбнуться, но вместо улыбки на его лице появляется страдальческая гримаса.
— Ну, едемте, Ашанин, — проговорил доктор на следующий день. — Уж я оставил малайскую лодку. К чему беспокоить даром людей и брать с корвета шлюпку! — прибавил милейший доктор, обычный спутник Ашанина при съездах на берег,
так как оба они любили осматривать посещаемые ими места основательно, а не знакомиться с ними
только по ресторанам да разным увеселительным местам, как знакомились многие (если не большинство) из их товарищей.
В
такую нестерпимую жару европейцы положительно не в состоянии работать, предоставляя это
только привычным туземцам.
— Что не мешает ему быть неприятным… Когда-нибудь да это изменится… Не
так ли, Федор Васильевич? Этот контраст между тем, что там, в нижнем городе, и здесь, наверху, слишком уж резок и должен сгладиться… Иначе к чему же цивилизация? Неужели
только затем, чтобы горсть людей теснила миллионы беззащитных по своему невежеству?.. Ведь это несправедливо…
В десять часов колокол прозвонил к завтраку. Наши путешественники не решились идти в столовую в дезабилье и переоделись. И хорошо сделали,
так как все мужчины явились в пиджаках и кургузых вестонах из чеченчи или ананасовых волокон и в крахмальных рубашках. Девицы, по местному этикету, тоже были в европейских платьях и затянуты в корсеты, и
только дамы явились в своих легких одеждах.
— Я
так и думал, — весело промолвил капитан. —
Только на Ковшикова не надеялся, думал, что он станет пить.
— Точно
так, выучен, еще когда на службу не поступал, а в крестьянах состоял. За
такое же примерно дело, меня, ваше благородие, форменно отполировали в участке-то, в нашем городе. И, окромя того, осмелюсь доложить, ваше благородие, всю морду, можно сказать, вроде быдто теста сделали… А здесь
только штраф… Во всякой, значит, стране свои порядки, ваше благородие!
Теперь Володе оставалось
только ждать приказа, и тогда он будет стоять офицерскую вахту, то есть исполнять обязанности вахтенного начальника под ответственностью капитана, как исполняли уже другие гардемарины. Тогда он и получит сразу целую кучу денег — во-первых, жалованье со времени производства его товарищей и, кроме того, экипировочные деньги. А деньги будут весьма кстати,
так как золото, подаренное дядей-адмиралом, уже было совсем на исходе.
По рассказам шведа,
только такими суровыми законами, выработанными на месте золотоискателями, и мог сохраняться до известной степени порядок, и не было частых преступлений.
— Как видите, она не
только не оскорбляется, но очень рада…
Такие нравы!
— Очень даже хорошо, ваше благородие… По крайности, я вольный человек, и никто меня по здешним правам не смеет вдарить. Сам по себе господин… И зарабатываю, слава богу! Вот за это самое занятие три доллара в день платят, а как скоплю денег,
так я другим делом займусь. Очень я здесь доволен, ваше благородие; вот
только по России иной раз заскучишь,
так и полетел бы на родную сторону… Ну, да что делать… Нарушил присягу,
так придется в американцах оставаться…
— Зашел я этто, вашескобродие, в салун виски выпить, как ко мне увязались трое мериканцев и стали угощать… «Фрейнд», говорят… Ну, я, виноват, вашескобродие, предела не упомнил и помню
только, что был пьян. А дальше проснулся я, вашескобродие, на купеческом бриге в море, значит, промеж чужих людей и почти голый, с позволения сказать… И
такая меня тоска взяла, вашескобродие, что и обсказать никак невозможно. А
только понял я из ихнего разговора, что бриг идет в Африку.
— И, подумаешь, много всяких народов, ваше благородие, живет на свете. Каких
только не повидаешь нациев… Домой, коли на побывку после плавания пустят, придешь —
так в деревне и не поверят, что
такие народы есть… Пожалуйте, ваше благородие, пинджак.
— Еще как соскучился, ваше благородие… Служить ничего, грех жаловаться, никто не забиждает, а при вас, что и говорить… Но
только все-таки… Главная причина: бабу свою жаль! — прибавил Ворсунька.
— Но
только я извинюсь,
так сказать, формально, а в сущности я все-таки не могу уважать Первушина…
— И пусть господа моряки за экипажем прямо ко мне обращаются, а не через отель. Меня здесь все знают, и каждый мальчик-канак за монету в 5 центов с удовольствием сбегает за мной,
только скажите ему два слова: капитан Куттер,
так как и от меня он получит свои десять центов.
— Эти позорящие наказания пока оставлены
только для тех матросов, которые за дурное поведение могут быть переведены в разряд штрафованных, но не иначе, как по суду. Уверен, у нас ни одного штрафованного не будет… Не
так ли, ребята?
— Оно, конечно, приказ, но
только я
так полагаю: ежели который командир попадется не нашему голубю чета, он форменно отшлифует.
— За все судись! — категорически и с апломбом отрезал Копчиков, как видно усвоивший
только что прочитанный приказ
так же мало, как и оба старика-матроса.
— Боцмана вот
только все-таки у нас дерутся.
Ашанин был прав. В общей радости обитателей корвета не принимали участия лишь несколько человек: два или три офицера, боцмана и некоторые из унтер-офицеров. Последние собрались в палубе около боцманской каюты и таинственно совещались, как теперь быть — неужто так-таки и не поучи матроса? В конце концов, они решили, что без выучки нельзя, но
только надо бить с рассудком, тогда ничего — кляуза не выйдет.
Двое часовых у ворот решетки — небольшого роста солдаты армии его величества, состоящей из трехсот человек, в светло-синих мундирах, с оголенными ногами,
так как штаны доходили
только до колен, и в штиблетах, похожие скорее на обезьян, взяли ружья на караул, когда все двинулись во двор.