Неточные совпадения
Они быстро прошли
в кают-компанию, поднялись на палубу, и
оба, облокотившись о борт и прижавшись друг к другу, не находя слов, безмолвно смотрели на свинцовую, слегка рябившую воду затихшего рейда.
И года не прошло, как они поженились,
оба влюбленные друг
в друга, счастливые и молодые, и вдруг… расставаться на три года. «Просись, чтобы тебя не посылали
в дальнее плавание», — говорила она мужу. Но разве можно было проситься? Разве не стыдно было моряку отказываться от лестного назначения
в дальнее плавание?
Когда
в тот же день старший офицер призвал к себе
в каюту
обоих боцманов, Федотова и Никифорова, двух старых служак, отзвонивших во флоте по пятнадцати лет и прошедших старую суровую школу, и сказал им, чтобы они бросили линьки и передали об этом остальным унтер-офицерам, то
оба боцмана
в первое мгновение вытаращили удивленно глаза, видимо, не веря своим ушам: до того это казалось невероятным по тем временам.
Здесь были все представители так называемой баковой аристократии:
оба боцмана, унтер-офицеры, баталер [Заведующий провизией и раздачей водки.], подшкипер [Заведующий каютой,
в которой хранятся разные запасы судового снабжения.], артиллерийский вахтер [Заведующий крюйт-камерой (пороховым погребом), оружием и снарядами.], фельдшер и писарь.
— Есть! Смо-о-о-трим! — тотчас же ответили протяжными голосами и
в одно время
оба часовые на баке и вновь продолжали свою тихую беседу, которой они коротали свое часовое дежурство на часах: рассказывали сказки друг другу, вспоминали про Кронштадт или про «свои места».
Едва только «Коршун» бросил якорь, как с
обоих военных судов прибыли шлюпки с офицером на каждой — поздравить с приходом и предложить услуги, если понадобится. Это обычная морская международная вежливость, свято соблюдаемая моряками всех наций. Каждое военное судно, стоящее на рейде, приветствует приходящего товарища, а капитан пришедшего судна
в свою очередь делает первый визит капитанам стоящих на рейде судов.
После того как
оба офицера сказали свое приветствие капитану, их пригласили
в кают-компанию и предложили по бокалу шампанского. Американец, между прочим, рассказал, что их корвет стоит здесь на станции, часто уходя
в крейсерство
в океан для ловли негропромышленников.
И когда эта команда раздалась, матросы, словно белые муравьи, рассыпались по
обоим бортам и стали укладывать по порядку своих номеров эти койки-кульки
в бортовые коечные гнезда,
в которых койки обыкновенно хранятся
в течение дня, прикрытые
в случае дождя или ненастной погоды черным, хорошо просмоленным брезентом.
В их числе были и
оба боцмана.
Сейчас же
в виде первого приветствия поднимают кормовые флаги (если они не были подняты) на
обоих судах, и начинаются разговоры посредством международных сигналов: откуда и куда идет, сколько дней
в море, имя судна и т. п.
Иногда приходилось «Коршуну» встречать и спутника. Тут уж на
обоих судах не зевают. Морское самолюбие заставляет друг с другом гоняться. Прибавит соперник парусов, и «Коршун» сделает то же самое. Никому не хочется, чтоб ему показывали «пятку», как говорят англичане. Но,
в конце концов, кто-нибудь да уйдет вперед, или ночь разлучит.
Хотя все и обозвали Кошкина «ретроградом», которому место не
в русском флоте, а где-нибудь
в турецкой или персидской армии, тем не менее он ожесточенно отстаивал занятое им положение «блюстителя закона» и ничего более.
Оба спорщика были похожи на расходившихся петухов.
Оба уже угостили друг друга язвительными эпитетами, и спор грозил перейти
в ссору, когда черный, как жук, Иволгин, с маленькими на смешливыми глазами на подвижном нервном лице, проговорил...
Они
оба подошли к длинному вельботу,
в котором было пять гребцов, и «каптэйн» внимательно поглядел на рулевого.
Когда обед был кончен, старик и Ашанин вышли на террасу, уселись
в лонгшезы и
оба закурили сигары.
«Зарядите-ка нашу пушку картечью, — а у нас, сэр, одна маленькая каронадка была, — да скажите ребятам, чтобы на всякий случай зарядили ружья да приготовили топоры, Дженкинс!» Дженкинс махнул головой и ушел делать распоряжения, а я пошел
в каюту и на всякий случай спрятал на грудь корабельные бумаги, положил
в карман деньги и зарядил
оба револьвера…
Оба капитана, довольно усердно потягивающие херес и покуривавшие свои пенковые трубочки, расспрашивали своего гостя о России, о тамошних порядках и сами
в свою очередь рассказывали различные эпизоды из своей морской жизни. Так прошел час, и Ашанин, было, уже думал распроститься с гостеприимными моряками, но старик-капитан снова стал рассказывать о своем недавнем несчастье, и уйти было неловко.
Нередко
в чудные теплые ночи вели они долгие разговоры и, отрываясь от них, чтобы полюбоваться прелестью притихшего океана, серебрившегося под томным светом луны, и прелестью неба, словно усыпанного брильянтами, вновь возобновляли беседу и,
в конце концов,
оба приходили к заключению, что во всяком случае на земле наступит торжество правды и разума.
Через полчаса после того, как Андрей Николаевич поговорил наедине и с Первушиным, Володя извинился перед ревизором и тот перед Ашаниным. Они пожали друг другу руки, хотя
оба в душе остались непримиренными. Но зато Андрей Николаевич сиял и, вернувшись
в свою каюту, изорвал на мелкие кусочки рапорт и бросил их
в иллюминатор.
И
оба старика заговорили о будущем. Гайкин надеялся получить какое-нибудь место
в Кронштадте, а товарищ его мечтал о ларьке на рынке. Первый решительно прогуливал на берегу все, что получал, а второй, напротив, копил деньги и скрывал даже от своего товарища, что у него уж прикоплено двадцать пять долларов, которые хранятся у лейтенанта Поленова.
Опять жидко задребезжал барабан при появлении на крыльце наших офицеров, опять десятка два солдат гавайской армии взяли ружья «на караул». Проходя по двору, Ашанин обернулся и увидал на балконе их величества уже
в домашних костюмах: король был во всем белом, а королева
в капоте из какой-то легкой ткани.
Оба они провожали любопытными глазами гостей далекого Севера и
оба приветливо улыбались и кивнули головами Ашанину, который
в свою очередь, сняв шляпу, поклонился.
На другой день, когда Ашанин снова поздно ночью засиделся на палубе, слагая какой-то чувствительный сонет
в честь миссис Эни,
оба патера подошли к нему и после приветствий один из них, постарше, человек лет под сорок, заговорил на тему о религии.
Долго все усилия были тщетны. Наконец, к вечеру «Забияка» тронулся, и через пять минут громкое «ура» раздалось
в тишине бухты с
обоих судов. Клипер был на вольной воде и, отведенный подальше от берега, бросил якорь. Отдал якорь и «Коршун».
Председателем комиссии, как старший
в чине, был назначен командир флагманского корвета, а членами — командир «Коршуна», Василий Федорович, флагманский штурман и
оба старшие офицера корветов.
Неделю спустя адмиральский корвет и «Коршун» на рассвете вбежали под штормовыми парусами и со спущенными стеньгами на рейд китайского порта Амое, скрываясь от жестокого тайфуна, который трепал
оба корвета двое суток и все свирепел, так что адмирал дал сигнал: «спуститься
в Амое».
На мостике были и капитан и старший офицер, и
оба напряженно смотрели
в бинокли. А Невзоров тем временем нервно, нетерпеливо и, казалось, с раздражением виноватого человека командовал, распоряжаясь работами и поторапливая людей.
Солнце только что выплыло из-за горизонта, переливавшего золотисто-пурпурными цветами, и, ослепительное, медленно поднималось по голубому небосклону, то прячась
в белоснежных перистых, быстро несущихся облаках, то снова показываясь из-за них и заливая блеском полосу моря, на котором сверкали зайчики. Ветер заметно стихал, и скоро на
обоих спутниках-корветах, почти одновременно, поставили топселя и лиселя с одной стороны.
Через несколько минут
оба корвета почти неподвижно покачивались
в очень близком расстоянии друг от друга.
В бинокль можно было разглядеть на полуюте «Витязя» кряжистую, сутуловатую фигуру адмирала, расхаживающего взад и вперед быстрой походкой, точно зверь
в клетке.
Они говорили несколько минут и разошлись, чтобы больше не встретиться,
оба основательно позабывшие о прошлогодних клятвах
в вечной привязанности.
Неточные совпадения
И так они старели
оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер
в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает мир.
Почтенный замок был построен, // Как замки строиться должны: // Отменно прочен и спокоен // Во вкусе умной старины. // Везде высокие покои, //
В гостиной штофные
обои, // Царей портреты на стенах, // И печи
в пестрых изразцах. // Всё это ныне обветшало, // Не знаю, право, почему; // Да, впрочем, другу моему //
В том нужды было очень мало, // Затем, что он равно зевал // Средь модных и старинных зал.
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому что уже начало было сделано, и
оба почти
в одно и то же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы на стол картуз свой, молодцевато взъерошив рукой свои черные густые волосы.
— Вот он вас проведет
в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что
оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил
в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.)
в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их
в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла и
в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во всех присутственных местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
Тот же час, отнесши
в комнату фрак и панталоны, Петрушка сошел вниз, и
оба пошли вместе, не говоря друг другу ничего о цели путешествия и балагуря дорогою совершенно о постороннем.