Неточные совпадения
— Ты так Варваре и скажи, — уговаривал Рутилов. — Сперва место, а
то, мол, я так не очень-то верю. Место получишь, а там и венчайся, с
кем вздумаешь. Вот ты лучше из моих сестер возьми, — три, любую выбирай. Барышни образованные, умные, без лести сказать, не чета Варваре. Она им в подметки не годится.
— Вот и Марта только-что вернулась, — рассказывала Вершина. — Она часто в нашу церковь ходит. Уж я и
то смеюсь: для
кого это, говорю, вы, Марта, в нашу церковь ходите? Краснеет, молчит. Пойдемте, в беседке посидимте, — сказала она быстро и без всякого перехода от
того, что говорила раньше.
— Если я влюбился, Софья Ефимовна,
то это ни до
кого не касается, кроме меня самого и
той особы, а вы таким манером выходите в сторонке.
— А так, до площади дойдем попарно, а там и наймем. Очень просто. Сперва ты с невестой, да Лариса с женихом, — да и
то не сразу, а
то еще увидит
кто в городе. А я с Людмилой за Фаластовым заеду, они вдвоем поедут, а я еще Володина прихвачу.
Ведь она для себя старается, — думал он. — Ей самой будет лучше, когда он будет начальником и будет получать много денег. Значит, не он ей, а она ему должна быть благодарна. Да и во всяком случае с нею ему удобнее, чем с
кем бы
то ни было другим.
— Никакой дерзости, а я только правду сказал, что вы в других тетрадках ошибок по пяти прозевали, а у меня все подчеркнули и поставили два, а у меня лучше было написано, чем у
тех,
кому вы три поставили.
Крамаренко посмотрел на Передонова с удивлением и молча пробежал мимо. Он принадлежал к числу
тех гимназистов, которые находили Передонова грубым, глупым и несправедливым и за
то ненавидели и презирали его. Таких было большинство. Передонов думал, что это —
те,
кого директор подговаривает против него, если не сам,
то через сыновей.
— У
кого дела,
тому от нас хвала, — немедленно же отвечал Тишков.
Редко-редко
кто шепнет что-нибудь соседу, — два-три слова, почти не поворачивая головы, — и
тот отвечал так же коротко и тихо, или даже одним только быстрым движением, взглядом, пожиманием плеч, улыбкою.
Он думал, что у каждого здесь дома есть свои покойники. И все,
кто жил в этих старых домах лет пятьдесят
тому назад, все умерли. Некоторых покойников еще он помнил.
— Его там, в гимназии, дурным словам учат, а он не хочет сказать
кто. Он не должен укрывать. А
то и сам учится гадостям, и других покрывает.
— Видите, как он лжет, — сказал Передонов, — его наказать надо хорошенько. Надо, чтоб он открыл,
кто говорит гадости, а
то на нашу гимназию нарекания пойдут, а мы ничего не можем сделать.
Черепнин в
тот же день рассказал Володину,
кто это сделал. Володин немедленно же передал это Передонову. Оба они знали этих мальчишек, которые славились дерзкими шалостями.
— Я скажу, конечно, для
того и пришел. Этих мерзавцев надо проучить. Только вы должны обещать, что никому не скажете, от
кого узнали.
— Ну вот, мы их наказали,
то есть отец их наказал, а вы знаете,
кто это вам сделал.
— Не смейся, пострел, — сказала Людмила, взяла его за другое ухо и продолжала: — сладкая амброзия, и над нею гудят пчелы, это — его радость. И еще он пахнет нежною ванилью, и уже это не для пчел, а для
того, о
ком мечтают, и это — его желание, — цветок и золотое солнце над ним. И третий его дух, он пахнет нежным, сладким телом, для
того,
кто любит, и это — его любовь, — бедный цветок и полдневный тяжелый зной. Пчела, солнце, зной, — понимаешь, мой светик?
— Извините, — шептала Юлия, — я без огня, а
то еще
кто увидит, будут болтать.
Письмоносец вошел в горницу. Он рылся в сумке и притворялся, что ищет письмо. Варвара налила в большую рюмку водки и отрезала кусок пирога. Письмоносец посматривал на ее действия с вожделением. Меж
тем Передонов все думал, на
кого похож почтарь. Наконец он вспомнил, — это же ведь
тот рыжий, прыщеватый хлап, что недавно подвел его под такой крупный ремиз.
«Она привыкла к побоям, — думала она, — без этого им урок не в урок, одних слов не понимают; они уважают только
тех,
кто их гнет».
Передонов опять стал думать о шарах.
Кому они нужны? Недотыкомка, что ли, их пожрала? То-то ее сегодня и не видно, — думал Передонов. — Нажралась да и завалилась куда-нибудь, спит теперь, поди.
— Вот и кандидат, а уж
кто захочет,
тот сумеет вас обмишулить.
Слухи о поддельных письмах расходились по городу. Разговоры об этом занимали горожан и радовали. Почти все хвалили Варвару и радовались
тому, что Передонов одурачен. И все
те,
кто видел письма, в голос уверяли, что догадались сразу.
Смутные воспоминания шевельнулись в его голове. Кто-то прятался за обоями, кого-то закололи не
то кинжалом, не
то шилом. Передонов купил шило. И когда он вернулся домой, обои шевельнулись неровно и тревожно, — соглядатай чуял опасность и хотел бы, может быть, проползти куда-нибудь подальше. Мрак метнулся, прыгнул на потолок и оттуда угрожал и кривлялся.
Кто принарядился,
тот, значит, и замышляет прельстить Передонова.
Он делал невинное лицо, а на душе у него было тяжело. Он выспрашивал Коковкину, что же говорят, и боялся услышать какие-нибудь грубые слова. Что могут говорить о них? Людмилочкина горница окнами в сад, с улицы ее не видно, да и Людмилочка спускает занавески. А если
кто подсмотрел,
то как об этом могут говорить? Может быть, досадные, оскорбительные слова? Или так говорят, только о
том, что он часто ходит?
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «
Кто? толстый этот генерал?»
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от
кого я пьян бывал!
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? //
Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен,
кто с нею сочетал // Горячку рифм: он
тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между
тем; // Но я, любя, был глуп и нем.
Но
те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а
те далече, // Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А
та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен,
кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, //
Кто не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к
тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «
Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —