Неточные совпадения
—
Вы и без протекции далеко пойдете. Неужто не оценит начальство!
Что ж
вам за Варвару держаться!
Да и не из Рутиловых же барышень
вам, жену брать: они — легкомысленные, а
вам надо жену степенную. Вот бы взяли мою Марту.
—
Да вы не робейте, Павел Васильевич, — продолжала Преполовенская, —
чем вы не жених! И молоды, и красивы.
—
Да и барин-то про
вас, матушка-барыня,
что говорит!
Что вы будто раньше таскались, а потом замуж вышли! Вот они какие есть, самые мерзкие люди! Плюньте
вы им в морды, барыня хорошая, ничем с такими расподлыми людишками возжаться.
— Она врет,
вы ей не верьте. Я только раз сказал при ней,
что вы — дура,
да и то со злости, а больше, ей-богу, ничего не говорил, — это она сама сочинила.
—
Да на
что она
вам? — с удивлением спросила Варвара.
— Душечка Варвара Дмитриевна,
да вы скажите ему,
что конверт в печку бросили. На
что же
вам конверт?
— Уверяю
вас, — сказал он, вздергивая плечами и бряцая шпорами, — я ни от кого не получал на
вас доноса.
Вам, видно, кто-нибудь в шутку погрозил, —
да ведь мало ли
что говорится иногда.
—
Да вы не думайте, я не про
вас говорю. Я знаю,
что вы будете хорошая хозяйка.
— Ну,
да, — возразил Передонов, — хозяйки, сверху чисто, а юбки грязные. Ну,
да за
что у
вас Мицкевич был. Он выше нашего Пушкина. Он у меня на стене висит. Прежде там Пушкин висел,
да я его в сортир вынес, — он камер-лакеем был.
— Ну,
да, я знаю,
что вы — бедные. Босые ежеденком дома ходите.
—
Что ж
вы стоите, — сказал он Марте, — идите и
вы, посмотрите
да помогите, — свои дети будут.
А
что вы пожаловали, так это мне лестно, потому
что мы хоть и лыком шиты, дальше уездного училища свету не видали, ну, а все-таки почтен доверием общества, третий срок головой хожу, так мое слово у господ горожан чего-нибудь
да стоит.
—
Да, вот
вы теперь видите, какова провинциальная среда? Я всегда говорил,
что единственное спасение для мыслящих людей — сплотиться, и я радуюсь,
что вы пришли к тому же убеждению.
— Там у меня есть протекция, — говорил Передонов, — а только вот здесь директор пакостит,
да и другие тоже. Всякую ерунду распускают. Так уж, в случае каких справок об мне, я вот
вас предупреждаю,
что это все вздор обо мне говорят.
Вы этим господам не верьте.
— Мне, конечно, наплевать, — сердито сказал Передонов, — пусть бы болтали,
да боюсь,
что они мне нагадят в моей службе. Они хитрые.
Вы не смотрите,
что они все болтают, хоть, например, Рутилов. А
вы почем знаете, может, он под казначейство подкоп ведет. Так это с больной головы на здоровую.
— Нет, не девчонка, — сказал Саша и вдруг, сердясь на себя за свою застенчивость, спросил зазвеневшим голосом: —
чем это я похож на девчонку? Это у
вас гимназисты такие, придумали дразнить за то,
что я дурных слов боюсь; я не привык их говорить, мне ни за
что не сказать,
да и зачем говорить гадости?
—
Да, — угрюмо сказал Передонов, —
вы взяли себе в голову,
что я никуда не гожусь, а я постоянно о гимназии забочусь.
—
Да, а вот
вы не знаете, кого
вы нынче приняли, — сказал Передонов с таким злорадством,
что Хрипач приостановился и внимательно посмотрел на него.
—
Вы все думаете,
что это — мальчик, — сказал он, насмешливо щуря глаза, — а вот и не мальчик, а девчонка,
да еще какая!
—
Да нет же, я ведь хотел сказать,
что вы бойкая, а не скромная, а не то,
что вы нескромная.
—
Чем же
вы не сваха, право? — возразила Людмила, —
да и я
чем не невеста? Меня
вам не стыдно сватать.
—
Да уж я знаю,
что вы пересмешница.
— Помилуйте, Надежда Васильевна,
да неужели же
вы думаете,
что я себе позволю такое невежество! — отчаянно воскликнул Володин.
— Так, значит, окончательно, Надежда Васильевна? Эх! Коли так, — сказал он, махнув рукою, — ну, так давай
вам бог всего хорошего, Надежда Васильевна. Значит, уж такая моя горемычная судьба. Эх! Любил парень девицу, а она не любила. Видит бог! Ну,
что ж, поплачу,
да и все.
— Ну,
да, — сердито сказал он, —
чего вам богатеть! Будет с
вас и того,
что есть.
— Конечно, венчаться
вам надо: и доброе дело сделаете
да и княгине угодите; княгине приятно будет,
что вы женитесь, так
что вы и ей угодите и доброе дело сделаете, вот и хорошо будет, а то так-то
что же, а тут все же доброе дело сделаете
да и княгине приятно.
— Вот, дело нехитрое, — сказала Преполовенская, —
да если хотите, мы с мужем
вам все устроим,
вы только сидите, и ни о
чем не думайте.
— Все мамзелью была, а вот и мадамой стала. Мы с
вами тезки: я — Варвара, и
вы — Варвара, а не были знакомы домами. Пока мамзелью была, все больше дома сидела, —
да что ж все за печкой сидеть! Теперь мы с Ардальон Борисычем будем открыто жить. Милости просим, — мы к
вами,
вы к нами, мусью к мусьи, мадам к мадами.
—
Да чего злитесь, достану
вам письмо. Нечего бояться, я
вас не выдам. Разве я такая скотина? Душа-то и у меня есть.
—
Да, вот именно, — продолжал свой допрос Хрипач, —
что вы делаете у Рутиловых?
—
Да вы его спросите самого, — сказала Дарья, —
вы на него посмотрите: ведь он еще ужасный ребенок. Это
вы, может быть, привыкли к его простодушию, а со стороны виднее,
что он совсем, совсем не испорченный мальчик.
— Письма-то,
вы думаете, княгиня писала?
Да теперь уже весь город знает,
что их Грушина сфабриковала, по заказу вашей супруги; а княгиня и не знает ничего. Кого хотите спросите, все знают, — они сами проболтались. А потом Варвара Дмитриевна и письма у
вас утащила и сожгла, чтобы улики не было.
Неточные совпадения
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? // Скажите,
чем он возвратился? //
Что нам представит он пока? //
Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как
вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он
вам? — И
да и нет.
А мне, Онегин, пышность эта, // Постылой жизни мишура, // Мои успехи в вихре света, // Мой модный дом и вечера, //
Что в них? Сейчас отдать я рада // Всю эту ветошь маскарада, // Весь этот блеск, и шум, и чад // За полку книг, за дикий сад, // За наше бедное жилище, // За те места, где в первый раз, // Онегин, видела я
вас, //
Да за смиренное кладбище, // Где нынче крест и тень ветвей // Над бедной нянею моей…
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто
вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны //
Да нравы нашей старины.
А
что?
Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, //
Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, //
Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за
вас горой: // Он
вас так любит… как родной!
— Управитель так и оторопел, говорит: «
Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали,
да в город,
да полтора года и просидел немец в тюрьме.