Неточные совпадения
— Может
быть, — сказал он, —
вы, Ардальон Борисыч, знаете все вкусные кушанья, которые делают у
вас на родине, но как же
вы можете знать все вкусные кушанья, которые делаются у меня
на родине, если
вы никогда
на моей родине не
были?
— Позвольте, Ардальон Борисыч, — визгливым и смеющимся голосом говорил Володин, — это, может
быть,
на вашей родине изволят кушать дохлых кошек, этого мы не
будем касаться, а только ерлов
вы никогда не кушали.
— Это для хозяйки! — кричал он — Чтоб
было на чем повеситься со злости, когда
вы уедете.
— Она — сама скверная, — продолжал Передонов, не обращая внимания
на возражение Рубовского, — у нее любовник
есть, поляк; она, может
быть, нарочно к
вам и поступила, чтоб у
вас что-нибудь стащить секретное.
— Ну, да, — возразил Передонов, — хозяйки, сверху чисто, а юбки грязные. Ну, да за что у
вас Мицкевич
был. Он выше нашего Пушкина. Он у меня
на стене висит. Прежде там Пушкин висел, да я его в сортир вынес, — он камер-лакеем
был.
— Но и то это давно
было, — сказал Передонов, — а теперь я ничего. [8. — Теперь
вы, значит, не либерал, а консерватор. — Консерватор, ваше превосходительство.] И он с надеждою посмотрел
на Веригу. Верига выпустил изо рта тоненькую струйку дыма, помолчал и оказал медленно...
— Нет,
вы только подумайте, какие
есть на свете низкие люди!
На какие штуки идут, чтобы только достичь своей цели!
— Нарочно они так придумали, чтобы Ардальона Борисыча подловить, — говорила Грушина, торопясь, размахивая руками и радостно волнуясь оттого, что передает такое важное известие. — Видите ли, у этой барышни
есть двоюродный брат сирота, он и учился в Рубани, так мать-то этой барышни его из гимназии взяла, а по его бумагам барышня сюда и поступила. И
вы заметьте, они его поместили
на квартире, где других гимназистов нет, он там один, так что все шито-крыто, думали, останется.
— Вот
вы все
на меня нападаете, Николай Власьевич.
Вам на меня, может
быть, клевещут, а я ничего такого не делаю.
— Ха-ха-ха! — отчетливо делал он, кончая смеяться, сел в кресло и откинул голову, словно падая от смеха. — Удивили же
вы меня, почтенный Ардальон Борисыч! ха-ха-ха! Скажите мне,
будьте любезны,
на чем
вы основываете ваше предположение, если посылки, которые
вас привели к этому заключению, не составляют вашей тайны! ха-ха-ха!
—
Вас, Пыльников, в самом деле утомляют уроки гимнастики?
Вы на вид довольно здоровый мальчик, но «наружность иногда обманчива бывает». У
вас нет какой-нибудь болезни? Может
быть,
вам вредно заниматься гимнастикой?
— Однако, — возразил Хрипач, — и Алексей Алексеевич жалуется
на вашу вялость и
на то, что
вы скоро устаете, и я заметил сегодня
на уроке, что у
вас утомленный вид. Или я ошибся, может
быть?
И я еще ни у кого
на хлеб не прошу, а
вы знаете, что беден только бес, который хлебца не
ест, а как я еще хлебец кушаю и даже с маслицем, я не беден.
— Я не лягаюсь, Ардальон Борисыч, а здороваюсь с
вами за руку. Это, может
быть, у
вас на родине руками лягаются, а у меня
на родине ногами лягаются, да и то не люди, а с позволения сказать, лошадки.
— Успокойтесь, мы
вас не виним, — говорил Хрипач, — мы
вас хорошо знаем. Конечно,
вам придется последить за ним построже. А теперь
вы мне только расскажите, что там
на самом деле
было.
— Да
вы его спросите самого, — сказала Дарья, —
вы на него посмотрите: ведь он еще ужасный ребенок. Это
вы, может
быть, привыкли к его простодушию, а со стороны виднее, что он совсем, совсем не испорченный мальчик.
— Ну, с госпожой-то Пыльниковой мы мирно сговорились, — весело сказала Людмила, — а вот
вы на Сашу не нападайте из-за нас. Если уж наш дом такой опасный для гимназистов, то мы его, если хотите, и пускать не
будем.
—
Вы понадеялись
на протекцию, но только
вы слишком доверчиво поступили.
Вас обманули, а
вы так легко поверили. Письмо-то написать всякому легко.
Вы должны
были знать, с кем имеете дело. Ваша супруга — особа неразборчивая.
Неточные совпадения
Мои богини! что
вы? где
вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль
вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили
вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц
на сцене скучной, // И, устремив
на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно
буду я зевать // И о
былом воспоминать?
Приятно дерзкой эпиграммой // Взбесить оплошного врага; // Приятно зреть, как он, упрямо // Склонив бодливые рога, // Невольно в зеркало глядится // И узнавать себя стыдится; // Приятней, если он, друзья, // Завоет сдуру: это я! // Еще приятнее в молчанье // Ему готовить честный гроб // И тихо целить в бледный лоб //
На благородном расстоянье; // Но отослать его к отцам // Едва ль приятно
будет вам.
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни любил бы
вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж
вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть,
на много дней.
Прекрасны
вы, брега Тавриды, // Когда
вас видишь с корабля // При свете утренней Киприды, // Как
вас впервой увидел я; //
Вы мне предстали в блеске брачном: //
На небе синем и прозрачном // Сияли груды ваших гор, // Долин, деревьев, сёл узор // Разостлан
был передо мною. // А там, меж хижинок татар… // Какой во мне проснулся жар! // Какой волшебною тоскою // Стеснялась пламенная грудь! // Но, муза! прошлое забудь.
Весь вечер Ленский
был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал
на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с
вами?» — «Так». — И
на крыльцо.