Неточные совпадения
По обыкновению,
я сейчас же полетел к Глумову.
Я горел нетерпением сообщить об этом странном коллоквиуме, дабы общими силами сотворить
по этому случаю совет, а затем, буде надобно, то и план действий начертать. Но Глумов уже как бы предвосхитил мысль Алексея Степаныча. Тщательно очистив письменный стол от бумаг и книг, в обыкновенное время загромождавших его, он сидел перед порожним пространством… и набивал папироски.
— Кофею, братец! — воскликнул
я и даже хлопнул себя
по ляжке от удовольствия.
Ввиду всех этих соображений,
я решился сдерживать себя. Молча мы повернули вдоль линии Таврического сада, затем направо
по набережной и остановились против Таврического дворца. Натурально, умилились. Тени Екатерины, Потемкина, Державина так живо пронеслись передо
мною, что
мне показалось, что
я чувствую их дуновение.
А дойдя до булочной Филиппова,
я вспомнил, какие
я давеча мысли
по поводу филипповских калачей высказывал, и даже засмеялся: как можно было такую гражданскую незрелость выказать!
— А помнишь, какой мы давеча разговор
по случаю филипповских калачей вели? — обратился
я к Глумову.
— Ты сообрази, мой друг, — говорил
я, — ведь
по этому расчету выходит, что
я,
по малой мере, каждый день полтину на ветер бросаю! А сколько этих полтин-то в год выйдет?
Я возобновил в своей памяти проведенный день и нашел, что,
по справедливости, ничего другого не остается, как согласиться с Глумовым.
Всего замечательнее, что мы не только не знали имени и фамилии его, но и никакой надобности не видели узнавать. Глумов совершенно случайно прозвал его Кшепшицюльским, и, к удивлению, он сразу начал откликаться на этот зов. Даже познакомились мы с ним как-то необычно. Шел
я однажды
по двору нашего дома и услышал, как он расспрашивает у дворника: «скоро ли в 4-м нумере (это — моя квартира) руволюция буде». Сейчас же взял его
я за шиворот и привел к себе...
Но даже подобные выходки как-то уж не поражали нас. Конечно, инстинкт все еще подсказывал, что за такие речи следовало бы по-настоящему его поколотить (благо за это
я ответственности не полагается), но внутреннего жара уж не было. Того «внутреннего жара», который заставляет человека простирать длани и сокрушать ближнему челюсти во имя дорогих убеждений.
И когда однажды наш друг-сыщик объявил, что не дальше как в тот же день утром некто Иван Тимофеич (очевидно, влиятельное в квартале лицо) выразился об нас:
я каждый день бога молю, чтоб и все прочие обыватели у
меня такие же благонамеренные были! и что весьма легко может случиться, что мы будем приглашены в квартал на чашку чая, — то мы целый день выступали такою гордою поступью, как будто нам на смотру
по целковому на водку дали.
Наконец настал вечер, и мы отправились.
Я помню, на
мне были белые перчатки, но почему-то
мне показалось, что на рауте в квартале нельзя быть иначе, как в перчатках мытых и непременно с дырой:
я так и сделал. С своей стороны, Глумов хотя тоже решил быть во фраке, но своего фрака не надел, а поехал в частный ломбард и там,
по знакомству, выпросил один из заложенных фраков, самый старенький.
—
По этикету-то ихнему следовало бы в ворованном фраке ехать, — сказал он
мне, — но так как мы с тобой до воровства еще не дошли (это предполагалось впоследствии, как окончательный шаг для увенчания здания), то на первый раз не взыщут, что и в ломбардной одеже пришли!
Иван Тимофеич принял нас совершенно по-дружески и, прежде всего, был польщен тем, что мы, приветствуя его, назвали вашим благородием. Он сейчас же провел нас в гостиную, где сидели его жена, дочь и несколько полицейских дам, около которых усердно лебезила полицейская молодежь (впоследствии
я узнал, что это были местные «червонные валеты», выпущенные из чижовки на случай танцев).
— Ну-с, прекрасцо-с! — продолжал дальше испытывать Прудентов, — а теперь
я желал бы знать ваше мнение еще
по одному предмету: какую из двух ныне действующих систем образования вы считаете для юношества наиболее полезною и с обстоятельствами настоящего времени сходственною?
— Хорош-то хорош, а по-моему, наше простое, русское ура — куда лучше! — отозвался хозяин, — уж так
я эту музыку люблю, так люблю, что слаще ее, кажется, и на свете-то нет!
Разреши тенета суспиции, которыми ты опутал мое существование! разъясни
мне самому, какою статьею уложения о наказаниях определяется мое официальное положение в той бесконечно развивающейся уголовной драме, которая,
по манию твоему, обнимает все отрасли человеческой индустрии, от воровства-кражи до потрясения основ с прекращением платежей
по текущему счету и утайкою вверенных на хранение бумаг!
Вместе с Глумовым
я проводил целые утра в делании визитов (иногда из Казанской части приходилось,
по обстоятельствам, ехать на Охту), вел фривольные разговоры с письмоводителями, городовыми и подчасками о таких предметах, о которых даже мыслить прежде решался, лишь предварительно удостоверившись, что никто не подслушивает у дверей, ухаживал за полицейскими дамами, и только скромность запрещает
мне признаться, скольких из них довел
я до грехопадения.
— Задумались… ха-ха! Ну, ничего!
Я ведь, друзья, тоже не сразу… выглядываю наперед! Иногда хоть и замечаю, что человек исправляется, а коли в нем еще мало-мальски есть — ну,
я и тово… попридержусь! Приласкать приласкаю, а до короткости не дойду. А вот коли
по времени уверюсь, что в человеке уж совсем ничего не осталось, — ну, и
я навстречу иду. Будьте здоровы, друзья!
— Хочется
мне с вами
по душе поговорить, давно хочется! — продолжал он. — Ну-тко, скажите
мне — вы люди умные] Завелась нынче эта пакость везде… всем мало, всем хочется… Ну, чего? скажите на милость: чего?
— Право, иной раз думаешь-думаешь: ну, чего? И то переберешь, и другое припомнишь — все у нас есть! Ну, вы — умные люди! сами теперь
по себе знаете! Жили вы прежде… что говорить, нехорошо жили! буйно! Одно слово — мерзко жили! Ну, и вам, разумеется, не потакали, потому что кто же за нехорошую жизнь похвалит! А теперь вот исправились, живете смирно, мило, благородно, — спрошу вас, потревожил ли вас кто-нибудь? А? что? так ли
я говорю?
Наконец грозная минута наступила. Кшепшицюльский, придя рано утром, объявил, что господин квартальный имеет объясниться
по весьма важному, лично до него касающемуся делу… и именно со
мной.
Когда
я пришел в квартал, Иван Тимофеич, в припадке сильной ажитации, ходил взад и вперед
по комнате. Очевидно, он сам понимал, что испытание, которое он готовит для моей благонамеренности, переходит за пределы всего, что допускается уставом о пресечении и предупреждении преступлений. Вероятно, в видах смягчения предстоящих мероприятий, на столе была приготовлена очень приличная закуска и стояла бутылка «ренского» вина.
— Нет,
я ничего…
я тоже говорю:
по обстоятельствам и закону премена бывает — это верно!
— А что касается до вознаграждения, которое вы для себя выговорите, — продолжал он соблазнять
меня, — то половину его вы до, а другую —
по совершении брака получите. А чтобы вас еще больше успокоить, то можно и так сделать: разрежьте бумажки пополам, одну половину с нумерами вы себе возьмете, другая половина с нумерами у Онуфрия Петровича останется… А
по окончании церемонии обе половины и соединятся… у вас!
— Теперь пойдем дальше. Имущества недвижимые, как тебе известно, оцениваются
по десятилетней сложности дохода; имущества движимые, как, например: мебель, картины, произведения искусств, — подлежат оценке при содействии экспертов. Так ли
я говорю?
Но он, по-видимому, не слыхал
меня и бормотал...
Глумов тоже, по-видимому, не ожидал подобной обстановки, но он не был подавлен ею, подобно
мне, а скорее как бы не верил своим глазам. Чмокал губами, тянул носом воздух и вообще подыскивался. И наконец отыскал.
— Это ничего; вот и вы не знаете, да говорите же"хорошо". Неизвестность, знаете… она на воображение действует! У греков-язычников даже капище особенное было с надписью:"неизвестному богу"… Потребность, значит, такая в человеке есть! А впрочем,
я и по-русски могу...
— Жена моя содержит гласную кассу ссуд, — продолжал между; тем благородный отец, убедившись, что никто из присутствующих не намерен платить
по таксе даже за самую легкую оплеуху, —
я же состою редактором
по вольному найму при газете"Краса Демидрона", служащей органом политических и литературных мнений Егарева и Малафеева.
— Правда, что взамен этих неприятностей
я пользуюсь и некоторыми удовольствиями, а именно: 1) имею бесплатный вход летом в Демидов сад, а на масленице и на святой пользуюсь правом хоть целый день проводить в балаганах Егарева и Малафеева; 2) в семи трактирах, в особенности рекомендуемых нашею газетой вниманию почтеннейшей публики, за несоблюдение в кухнях чистоты и неимение на посуде полуды,
я по очереди имею право однажды в неделю (в каждом) воспользоваться двумя рюмками водки и порцией селянки; 3) ежедневно имею возможность даром ночевать в любом из съезжих домов и, наконец, 4) могу беспрепятственно присутствовать в любой из камер мировых судей при судебном разбирательстве.
— Жалованья
я получаю двадцать пять рублей в месяц, — продолжал он после краткого отдыха. — Не спорю: жалованье хорошее! но ежели принять во внимание: 1) что,
по воспитанию моему,
я получил потребности обширные; 2) что съестные припасы с каждым днем делаются дороже и дороже, так что рюмка очищенной стоит ныне десять копеек, вместо прежних пяти, — то и выходит, что о бифштексах да об котлетках
мне и в помышлении держать невозможно!
—
По моему воспитанию,
мне не только двух рюмок и одной селянки, а двадцати рюмок и десяти селянок — и того недостаточно. Ах, молодой человек! молодой человек! как вы, однако, опрометчивы в ваших суждениях! — говорил между тем благородный отец, строго и наставительно покачивая головой в мою сторону, — и как это вы, милостивый государь, получивши такое образование…
— К тому же,
я сластолюбив, — продолжал он. —
Я люблю мармелад, чернослив, изюм, и хотя входил в переговоры с купцом Елисеевым, дабы разрешено было
мне бесплатно входить в его магазины и пробовать, но получил решительный отказ; купец же Смуров, вследствие подобных же переговоров, разрешил выдавать
мне в день
по одному поврежденному яблоку. Стало быть, и этого, по-вашему, милостивый государь, разумению, для
меня достаточно? — вдруг обратился он ко
мне.
Делать было нечего.
Я вынул из кармана двугривенный (
по таксе) и положил на стол, откуда он в одно мгновение и исчез в карман старца.
Так, например, когда,
по настоянию г. Малафеева, последовало в нашем издании изъяснение турецкой конституции и за сие газета вынуждена была потерпеть ущерб, то и
я был подвергнут вычету из жалованья в размере пятнадцати копеек в сутки.
— Благодарю вас, достойный молодой человек! благодарю тем больше, что, имея право за эти деньги поступить со
мною по таксе, вы великодушно не воспользовались этим правом!
Он хлопнул довольно грязной рукой
по правой щеке, и — о, чудо! — такса, которую мы до сих пор видели лишь мысленными очами (только однажды
я мельком усмотрел один параграф ее), вдруг засветилась, так что мы совершенно явственно прочитали...
— Не только не обременительная, — поспешил
я успокоит его, — но даже, если можно так выразиться, соблазнительно умеренная. Помилуйте! выполнение
по всей таксе стоит всего сто тридцать семь рублей двадцать копеек, а мало ли на свете богатых людей, которым ничего не стоит бросить такие деньги, лишь бы доставить себе удовольствие!
— Такова воля провидения, которое невидимо утучняет
меня, дабы хотя отчасти вознаградить за претерпеваемые страдания. Ибо, спрашиваю
я вас
по совести, какое может быть страдание горше этого: жить в постоянном соприкосновении с гласною кассою ссуд и в то же время получать не более двадцати пяти рублей в месяц, уплачивая из них же около двадцати на свое иждивение?
— Но отчего ж не теперь? — прервал Балалайкин, вдруг проникшийся чувством великодушия, —
по счастливой случайности,
я сегодня совершенно свободен от хождения, а что касается до угощения, то, наверное,
я удовлетворю вас несравненно лучше, нежели какой-нибудь"Пекин"!
— Que voulez-vous, mon cher! [Что вы хотите, дорогой мой!] Эти ханы… нет в мире существ неблагодарнее их! Впрочем, он
мне еще пару шакалов прислал, да черта ли в них! Позабавился несколько дней, поездил на них
по Невскому, да и отдал Росту в зоологический сад. Главное дело, завывают как-то — ну, и кучера искусали. И представьте себе, кроме бифштексов, ничего не едят, канальи! И непременно, чтоб из кухмистерской Завитаева — извольте-ка отсюда на Пески три раза в день посылать!
Взял он с
меня тысячу рублей денег да водки ведро, уложил
меня на дно лодки, прикрыл рогожкой — валяй
по всем
по трем!
— Нет, зазевались. Помилуйте! броненосцев пропускает, а наша лодка… представьте себе, ореховая скорлупа — вот какая у нас была лодка! И вдобавок поминутно открывается течь! А впрочем,
я тогда воспользовался, поездил-таки
по Европе! В Женеве был — часы купил, а потом проехал в Париж — такую,
я вам скажу, коллекцию фотографических карточек приобрел — пальчики оближете!
— Не
по золотничку, а фунтов
по пяти разом прячут — вот
я вам как скажу!
Я сам… да что тут! вы думаете, состояние-то мы откуда? Обстановка эта и все?..
— Все оттуда! там всему начало положено, там-с! Отыскивая для мятежных ханов невест, не много наживешь! Черта с два — наживешь тут! Там все, и связи мои все там начались!
Я теперь у всех золотопромышленников
по всем делам поверенным состою: женам шляпки покупаю, мужьям — прически. Сочтите, сколько
я за это одного жалованья получаю? А рябчики сибирские? а нельма? — это не в счет!
Мне намеднись купец Трапезников мамонтов зуб из Иркутска в подарок прислал — хотите, покажу?
—
Я в Ницце двадцать лет жил, так все даже удивлялись. Оркестр у
меня был, концерты
по пятницам…
— Репетилов?
мне? Помилуйте! да он
меня от купели воспринимал! Но, кроме того, и еще чем-то приходится. Наш род очень древний! Мы — пронские — Прокопа Ляпунова помните? — ну, так мы все
по женской линии от него. Молчалины, Репетиловы, Балалайкины, Фамусовы — все! А Чацкий Александр Андреич — тот на границе с скопинским уездом!
"
Я — отпрыск старинного дворянского рода, и настоящая, коренная моя фамилия — Гадюк. Очищенными же мы стали зваться недавно,
по одному особенному случаю, о котором
я упомяну в своем месте.
Так ли
я, братцы, говорю?"Дрогнули сердца новгородцев, однако поняли вольные вечевые люди, что Гадюк говорит правду, и в один голос воскликнули:"Так!"–"Так вот что
я надумал: пошлемте-ка мы к варягам ходоков и велим сказать: господа варяги! чем набегом-то нас разорять, разоряйте вплотную: грабьте имущества, жгите города, насилуйте жен, но только, чтоб делалось у нас все это на предбудущее время…
по закону!
Будто бы через
меня по всей Руси губернские правления пошли, а потом и палаты государственных имуществ…