Неточные совпадения
А наконец, возвращаюсь я однажды с родов домой, а меня прислуга встречает: «
Ведь Прохор-то Семеныч — это муж-то мой! — уж с неделю дома не бывал!» Не бывал да не бывал, да так с тех пор словно в воду
и канул.
— Малиновец-то
ведь золотое дно, даром что в нем только триста шестьдесят одна душа! — претендовал брат Степан, самый постылый из всех, — в прошлом году одного хлеба на десять тысяч продали, да пустоша в кортому отдавали, да масло, да яйца, да тальки. Лесу-то сколько, лесу! Там онадаст или не даст, а тут свое, законное.Нельзя из родового законной части не выделить. Вон Заболотье —
и велика Федора, да дура — что в нем!
— Что отец! только слава, что отец! Вот мне, небось, Малиновца не подумал оставить, а
ведь и я чем не Затрапезный? Вот увидите: отвалит онамне вологодскую деревнюшку в сто душ
и скажет: пей, ешь
и веселись!
И манже,
и буар,
и сортир — все тут!
— А, может, вдруг расщедрится — скажет:
и меленковскую
и ветлужскую деревни Любке отдать!
ведь это уж в своем роде кус!
Правда, что природа, лелеявшая детство Багрова, была богаче
и светом,
и теплом,
и разнообразием содержания, нежели бедная природа нашего серого захолустья, но
ведь для того, чтобы
и богатая природа осияла душу ребенка своим светом, необходимо, чтоб с самых ранних лет создалось то стихийное общение, которое, захватив человека в колыбели, наполняет все его существо
и проходит потом через всю его жизнь.
Ухитряются даже свой собственный сургуч приготовлять, вырезывая сургучные печати из получаемых писем
и перетапливая их; но
ведь и его не наготовишься, если зря тратить.
— Ишь
ведь, мерзавец, все птиц ловит — нет чтобы мышь! — ропщет Анна Павловна. — От мышей спасенья нет,
и в амбарах,
и в погребе,
и в кладовых тучами ходят, а он все птиц да птиц. Нет, надо другого кота завести!
А что вы думаете,
ведь и из людей такие же подлецы бывают!
Докладывают, что ужин готов. Ужин представляет собой повторение обеда, за исключением пирожного, которое не подается. Анна Павловна зорко следит за каждым блюдом
и замечает, сколько уцелело кусков. К великому ее удовольствию, телятины хватит на весь завтрашний день, щец тоже порядочно осталось, но с галантиром придется проститься. Ну, да
ведь и то сказать — третий день галантир да галантир! можно
и полоточком полакомиться, покуда не испортились.
— Ах, да
ведь я
и лба-то сегодня не перекрестила… ах, грех какой! Ну, на этот раз Бог простит! Сашка! подтычь одеяло-то… плотнее… вот так!
Сомнения! — разве совместима речь о сомнениях с мыслью о вечно ликующих детях? Сомнения —
ведь это отрава человеческого существования. Благодаря им человек впервые получает понятие о несправедливостях
и тяготах жизни; с их вторжением он начинает сравнивать, анализировать не только свои собственные действия, но
и поступки других.
И горе, глубокое, неизбывное горе западает в его душу; за горем следует ропот, а отсюда только один шаг до озлобления…
Говорят: посмотрите, как дети беспечно
и весело резвятся, —
и отсюда делают посылку к их счастию. Но
ведь резвость, в сущности, только свидетельствует о потребности движения, свойственной молодому ненадломленному организму. Это явление чисто физического порядка, которое не имеет ни малейшего влияния на будущие судьбы ребенка
и которое, следовательно, можно совершенно свободно исключить из счета элементов, совокупность которых делает завидным детский удел.
Я знаю, что страдания
и неудачи, описанные в сейчас приведенном примере, настолько малозначительны, что не могут считаться особенно убедительными. Но
ведь дело не в силе страданий, а в том, что они падают на голову неожиданно, что творцом их является слепой случай, не признающий никакой надобности вникать в природу воспитываемого
и не встречающий со стороны последнего ни малейшего противодействия.
— Вот уж подлинно наказанье! — ропщет она, — ишь
ведь,
и погода, как нарочно, сухая да светлая — жать бы да жать!
И кому это вздумалось на спас-преображенье престольный праздник назначить! Ну что бы на Рождество Богородицы или на Покров! Любехонько бы.
Но
ведь и крепостной труд не бесконечно растяжим,
и триста шестьдесят душ отцовских все-таки оставались теми же триста шестьюдесятью душами, сколько ни налегали на них.
Но
ведь и это представляло пищу для деятельности.
— Ах-ах-ах! да, никак, ты на меня обиделась, сударка! — воскликнула она, —
и не думай уезжать — не пущу!
ведь я, мой друг, ежели
и сказала что, так спроста!.. Так вот… Проста я, куда как проста нынче стала! Иногда чего
и на уме нет, а я все говорю, все говорю! Изволь-ка, изволь-ка в горницы идти — без хлеба-соли не отпущу,
и не думай! А ты, малец, — обратилась она ко мне, — погуляй, ягодок в огороде пощипли, покуда мы с маменькой побеседуем! Ах, родные мои! ах, благодетели! сколько лет, сколько зим!
— Нет, смирился. Насчет этого пожаловаться не могу, благородно себя ведет. Ну, да
ведь, мать моя, со мною немного поговорит. Я сейчас локти к лопаткам, да
и к исправнику… Проявился, мол, бродяга, мужем моим себя называет… Делайте с ним, что хотите, а он мне не надобен!
Он
ведь по ревизии в дворовых у меня числится,
и будь хошь исправник, хошь разысправник, а должен будет сделать по-моему!
— Кушай! кушай! — понуждала она меня, — ишь
ведь ты какой худой! в Малиновце-то, видно, не слишком подкармливают. Знаю я ваши обычаи! Кушай на здоровье! будешь больше кушать,
и наука пойдет спорее…
Не раз она решалась «обкормить» мужа, но, как
и все злонравные люди, трусила последствий такого поступка.
Ведь у всех ее жизнь была на виду,
и, разумеется, в случае внезапной смерти Савельцева, подозрения прежде всего пали бы на нее.
— Вот тебе на! Прошлое, что ли, вспомнил! Так я, мой друг, давно уж все забыла.
Ведь ты мой муж; чай, в церкви обвенчаны… Был ты виноват передо мною, крепко виноват — это точно; но в последнее время, слава Богу, жили мы мирнехонько… Ни ты меня, ни я тебя… Не я ли тебе Овсецово заложить позволила… а? забыл?
И вперед так будет. Коли какая случится нужда — прикажу,
и будет исполнено. Ну-ка, ну-ка, думай скорее!
— Случается, сударыня, такую бумажку напишешь, что
и к делу она совсем не подходит, — смотришь, ан польза! — хвалился, с своей стороны, Могильцев. —
Ведь противник-то как в лесу бродит. Читает
и думает: «Это недаром! наверное, онкуда-нибудь далеко крючок закинул».
И начнет паутину кругом себя путать. Путает-путает, да в собственной путанице
и застрянет. А мы в это время
и еще загадку ему загадаем.
Только с рабочим людом он обходился несколько проще, ну, да
ведь на то он
и рабочий люд, чтобы с ним недолго «разговаривать».
Правда, что она до сих пор не знала ни малейшей хворости, но
ведь Бог в смерти
и животе волен.
— Ах, милый! ах, родной! да какой же ты большой! — восклицала она, обнимая меня своими коротенькими руками, — да, никак, ты уж в ученье, что на тебе мундирчик надет! А вот
и Сашенька моя. Ишь
ведь старушкой оделась, а все оттого, что уж очень навстречу спешила… Поцелуйтесь, родные! племянница
ведь она твоя! Поиграйте вместе, побегайте ужо, дядюшка с племянницей.
— Ах, да ты, верно, старой Акули застыдился! так
ведь ей, голубчик, за семьдесят!
И мастерица уж она мыть! еще папеньку твоего мывала, когда в Малиновце жила. Вздор, сударь, вздор! Иди-ка в баньку
и мойся! в чужой монастырь с своим уставом не ходят! Настюша! скажи Акулине да проведи его в баню!
— Это еще что! — изумилась тетенька, —
ведь таким манером вы меня в праздник без ягод оставите! Приедут гости,
и потчевать нечем будет.
Ну, да
ведь и то сказать: не человек, а скотина!
Да
и не мудрено:
ведь я прихожусь им четвероюродным дедушкой, а в этой степени родства самая память об узах невольно исчезает.
— Ну, вот видишь:
и тут заведение,
и в Малиновце заведение…
И тут запашка,
и там запашка… А их
ведь надо поддерживать! Жить тут придется.
Матушка плакала
и тоненьким голоском подпевала: «Ангельский собор удивися»; я тоже чувствовал на глазах слезы. Одна Агаша, стоя сзади, оставалась безучастной; вероятно, думала: «А про персики-то
ведь я
и позабыла!»
— Ишь
ведь… эхма! Васька! украл, шельмец, рыбку у рыбака, съел
и дрыхнет, точно
и не его дело! А знаешь ли ты, отецкий сын, что за воровство полагается?
— Ишь
ведь родительское-то сердце! сын на убивство идет, а старичок тихо да кротко: «Ну, что ж, убей меня! убей». От сына
и муку
и поруганье — все принять готов!
— А нам по персичку да по абрикосику! — шепотом завидует брат Степан. — Ну, да
ведь я
и слямзить сумею.
— Ах, мать моя, да
ведь и все помещики на один манер. Это только Василий Порфирыч твой…
— Это справедливо. Дети
ведь еще, так пускай сладеньким пользуются. Горького-то
и впереди испытать успеют.
— Как вступиться! Он
ведь и сам ненастоящий!
Не возобновить ли переговоры с Стриженым, благо решительное слово еще не было произнесено. Спосылать к нему Стрелкова — он явится. Старенек он — да
ведь ей, «дылде», такого
и нужно… Вот разве что он пьянчужка…
— Держи карман! пойдет она теперь за Стриженого! — шепчет она, — ишь
ведь, сразу так
и врезалась!
— Ах, не говорите! девушки
ведь очень хитры. Может быть, они уж давно друг друга заметили; в театре, в собрании встречались, танцевали, разговаривали друг с другом, а вам
и невдомек. Мы, матери, на этот счет просты. Заглядываем бог знает в какую даль, а что у нас под носом делается, не видим. Оттого иногда…
—
И как
ведь, канальи, притворяются, — все больше
и больше распалялся господин Балаболкин, — «баринушко!» да «кормилец!» да «вы наши отцы, мы — ваши дети» — только
и слов!
Так
ведь вот какой закоренелый, даже
и тут не очнулся.
— А помните, как батюшка приятно на гуслях играл! — начинала новую серию воспоминаний тетенька Марья Порфирьевна, — «Звук унылый фортепьяна», или: «Се ты, души моей присуха»… до слез, бывало, проймет!
Ведь и вы, братец, прежде игрывали?
— Дура ты, дура! — возражала она, —
ведь ежели бы по-твоему, как ты завсегда говоришь, повиноваться, так святой-то человек должен бы был без разговоров чурбану поклониться — только
и всего. А он, вишь ты, что! лучше, говорит, на куски меня изрежь, а я твоему богу не слуга!
— Да
ведь и человечьему долготерпению предел положен. Не святые, а тоже люди — долго ли до греха! Иной не вытерпит, да своим судом себе правду добыть захочет,
и Бог его за это наказать должен.
— А разве черт ее за рога тянул за крепостного выходить! Нет, нет, нет! По-моему, ежели за крепостного замуж пошла, так должна понимать, что
и сама крепостною сделалась.
И хоть бы раз она догадалась! хоть бы раз пришла: позвольте, мол, барыня, мне господскую работу поработать! У меня тоже
ведь разум есть; понимаю, какую ей можно работу дать, а какую нельзя. Молотить бы не заставила!
— Да
ведь печешь же ты хлебы! хоть
и легкая это работа, а все-таки господская.
Правда, что Ненила, которой его «в дети» отдали, доброй бабой слыла, да
ведь и у добрых людей по чужом ребенке сердце разве болит?
— Эй, послушайся, Матренка! Он
ведь тоже человек подневольный; ему
и во сне не снилось, что ты забеременела, а он, ни дай, ни вынеси за что, должен чужой грех на себя взять. Может, он
и сейчас сидит в застольной да плачет!