Неточные совпадения
— Ты
что глаза-то вытаращил? — обращалась иногда матушка к кому-нибудь из детей, — чай, думаешь, скоро отец с матерью умрут, так мы, дескать, живо спустим,
что они хребтом,
да потом,
да кровью нажили! Успокойся, мерзавец! Умрем, все
вам оставим, ничего в могилу с собой не унесем!
— Мне этот секрет Венька-портной открыл. «Сделайте, говорит: вот увидите,
что маменька совсем другие к
вам будут!» А
что, ежели она вдруг… «Степа, — скажет, — поди ко мне, сын мой любезный! вот тебе Бубново с деревнями…»
Да деньжищ малую толику отсыплет: катайся, каналья, как сыр в масле!
— Знаем мы,
что ты казенный человек, затем и сторожу к тебе приставили,
что казенное добро беречь велено. Ужо оденем мы тебя как следует в колодки, нарядим подводу,
да и отправим в город по холодку. А оттуда тебя в полк…
да скрозь строй…
да розочками,
да палочками… как это в песне у
вас поется?..
— Она-то не смыслит!
да вы ее о
чем угодно спросите, она на все ответ даст! И обед заказать, и по саду распорядиться… вот она у меня какова!
— Вот и я, братцы, к
вам пришел! — приветствовал он нас, — а
вы всё в клетке
да в клетке, словно острожные, сидите… Эх, голубчики, плохо ваше дело!
Что носы повесили? давайте играть!
— Ты будешь работу работать, — благосклонно сказал он Аннушке, — а сын твой, как выйдет из ученья, тоже хлеб станет добывать; вот
вы и будете вдвоем смирнехонько жить
да поживать. В труде
да в согласии —
чего лучше!
— Нет,
да вы представьте себе эту картину: стоит она перед ним, вытаращивши глаза, покуда он в карман завещание кладет, и думает,
что во сне ей мерещится… ах, прах побери
да и совсем!
— Ваши гости.
Да что ж
вы так скоро? посидели бы!
— Настоящей жизни не имею; так кой около
чего колочусь!
Вы покличете, другой покличет, а я и вот он-он! С месяц назад, один купец говорит: «Слетай, Родивоныч, за меня пешком к Троице помолиться; пообещал я,
да недосуг…»
Что ж, отчего не сходить — сходил! Без обману все шестьдесят верст на своих на двоих отрапортовал!
—
Что вы, сударыня! при такой должности
да капитала не иметь! Все продовольствие: и мука, и крупа, и горох, окромя всего прочего, все в ихних руках состоит! Известно, они и насчет капитала опаску имеют. Узнают, спросят, где взял,
чем нажил? — и службы, храни Бог, решат…
— Не откажусь-с. Да-с, так
вы, Василий Порфирыч, изволили говорить,
что в газетах комету предвещают?
— Ну, до свиданья, добрейшая Анна Павловна! А-ревуар. [До свидания (искаж. фр. au revoir).] Извините, ежели что-нибудь чересчур откровенно сказалось… И сама знаю,
что нехорошо,
да что прикажете! никак с собой совладать не могу! Впрочем,
вы, как мать, конечно, поймете…
—
Что такое сделалось?
Что вы все утро грызетесь? — любопытствует он, — то целуются
да милуются — и лен не делен! — то как собаки грызутся.
— Посадили меня на цепь — я и лаю! — объявляла она, —
вы думаете,
что мне барского добра жалко, так по мне оно хоть пропадом пропади! А приставлена я его стеречи, и буду скакать на цепи
да лаять, пока не издохну!
«Ах,
что вы!
да как я!
да каким же манером я своего князя оставить могу!» А между прочим: «Приходите, мол, завтра об эту же пору, я
вам ответ верный дам».
— Не в
чем мне тебя прощать: нечестная ты — вот и все. Пропасти на
вас, девок, нет: бегаете высуня язык
да любовников ищете… Как я тебя с таким горбом к старикам своим привезу!
— У Акулины своего дела по горло; а сама и сходила бы,
да ходилки-то у меня уж не прежние.
Да и
что я на
вас за работница выискалась! Ишь командир командует: сходи
да сходи. Уеду отсюда, вот тебе крест, уеду! Выстрою в Быкове усадьбу, возьму детей, а ты живи один с милыми сестрицами, любуйся на них!
— Нет,
вы мне вот
что скажите! — ораторствовал третий. — Слышал я,
что вознаграждение дадут… положим! Дадут мне теперича целый ворох бумажек — недолго их напечатать!
Что я с ними делать стану? Сесть на них
да сидеть,
что ли?
— Всех бы я
вас за языки перевешал,
да и московских тявкуш кстати! — без церемонии откликался на это известие Арсений Потапыч. — Тяф
да тяф, только и знают,
что лают дворняжки! Надо, чтоб все с ума сошли, чтоб этому статься! А покуда до этого еще не дошло.
— Хорошо тогда жилось, весело. Всего, всего вдоволь было, только птичьего молока недоставало. Чай пили, кто как хотел: и с ромом, и с лимоном, и со сливками. Только, бывало, наливаешь
да спрашиваешь:
вы с
чем?
вы с
чем? с лимоном? с ромом? И вдруг точно сорвалось… Даже попотчевать дорогого гостя нечем!
— Нет,
что уж! — обыкновенно отговаривалась она, — и надоест он
вам,
да и не след детям от матери отвыкать.
— Нет,
вы подумайте, каково положение крестьян! — перебивал другой гость, — намеднись один брат взял
да всех мужиков у другого перепорол, а те, дурачье, думают,
что их свойбарин сечет…
—
Да чего вы скупитесь? — сказал Собакевич. — Право, недорого! Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, а не души; а у меня что ядреный орех, все на отбор: не мастеровой, так иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы рассмотрите: вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей и не делал, как только рессорные. И не то, как бывает московская работа, что на один час, — прочность такая, сам и обобьет, и лаком покроет!
Неточные совпадения
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? // Скажите,
чем он возвратился? //
Что нам представит он пока? //
Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как
вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он
вам? — И
да и нет.
А мне, Онегин, пышность эта, // Постылой жизни мишура, // Мои успехи в вихре света, // Мой модный дом и вечера, //
Что в них? Сейчас отдать я рада // Всю эту ветошь маскарада, // Весь этот блеск, и шум, и чад // За полку книг, за дикий сад, // За наше бедное жилище, // За те места, где в первый раз, // Онегин, видела я
вас, //
Да за смиренное кладбище, // Где нынче крест и тень ветвей // Над бедной нянею моей…
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто
вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны //
Да нравы нашей старины.
А
что?
Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, //
Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, //
Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за
вас горой: // Он
вас так любит… как родной!
— Управитель так и оторопел, говорит: «
Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали,
да в город,
да полтора года и просидел немец в тюрьме.