Неточные совпадения
Текучей воды было мало.
Только одна река Перла,
да и та неважная, и еще две речонки: Юла и Вопля. [Само собой разумеется, названия эти вымышленные.] Последние еле-еле брели среди топких болот, по местам образуя стоячие бочаги, а по местам и совсем пропадая под густой пеленой водяной заросли. Там и сям виднелись небольшие озерки, в которых водилась немудреная рыбешка, но к которым в летнее время невозможно было ни подъехать, ни подойти.
— Малиновец-то ведь золотое дно, даром что в нем
только триста шестьдесят одна душа! — претендовал брат Степан, самый постылый из всех, — в прошлом году одного хлеба на десять тысяч продали,
да пустоша в кортому отдавали,
да масло,
да яйца,
да тальки. Лесу-то сколько, лесу! Там онадаст или не даст, а тут свое, законное.Нельзя из родового законной части не выделить. Вон Заболотье — и велика Федора,
да дура — что в нем!
Из них был повод дорожить
только ключницей, барыниной горничной,
да, может быть, какой-нибудь особенно искусной мастерицей, обученной в Москве на Кузнецком мосту.
Так что ежели, например, староста докладывал, что хорошо бы с понедельника рожь жать начать,
да день-то тяжелый, то матушка ему неизменно отвечала: «Начинай-ко, начинай! там что будет, а коли, чего доброго, с понедельника рожь сыпаться начнет, так кто нам за убытки заплатит?»
Только черта боялись; об нем говорили: «Кто его знает, ни то он есть, ни то его нет — а ну, как есть?!»
Да о домовом достоверно знали, что он живет на чердаке.
— Нет, говорит, ничего не сделал;
только что взяла с собой поесть, то отнял.
Да и солдат-то, слышь, здешний, из Великановской усадьбы Сережка-фалетур.
— Жарынь
да теплынь…
только и слов от вас!
— Без чаю
да без чаю!
только вы и знаете! а я вот возьму
да и выпью!
— Не властна я, голубчик, и не проси! — резонно говорит она, — кабы ты сам ко мне не пожаловал, и я бы тебя не ловила. И жил бы ты поживал тихохонько
да смирнехонько в другом месте… вот хоть бы ты у экономических… Тебе бы там и хлебца, и молочка, и яишенки… Они люди вольные, сами себе господа, что хотят, то и делают! А я, мой друг, не властна! я себя помню и знаю, что я тоже слуга! И ты слуга, и я слуга,
только ты неверный слуга, а я — верная!
— Ишь печальник нашелся! — продолжает поучать Анна Павловна, — уж не на все ли четыре стороны тебя отпустить? Сделай милость, воруй, голубчик, поджигай, грабь! Вот ужо в городе тебе покажут… Скажите на милость! целое утро словно в котле кипела,
только что отдохнуть собралась — не тут-то было! солдата нелегкая принесла, с ним валандаться изволь! Прочь с моих глаз… поганец! Уведите его
да накормите, а не то еще издохнет, чего доброго! А часам к девяти приготовить подводу — и с богом!
Наконец отошел и молебен. Процессия с образами тем же порядком обратно направляется в церковь. Комнаты наполнены кадильным дымом; молящиеся расходятся бесшумно; чай и вслед за ним ужин проходят в той специальной тишине, которая обыкновенно предшествует большому празднику, а часов с десяти огни везде потушены, и
только в господских спальнях
да в образной тускло мерцают лампады.
— Ну, теперь пойдут сряду три дня дебоширствовать! того и гляди, деревню сожгут! И зачем
только эти праздники сделаны! Ты смотри у меня! чтоб во дворе было спокойно! по очереди «гулять» отпускай: сперва одну очередь, потом другую, а наконец и остальных. Будет с них и по одному дню… налопаются винища!
Да девки чтоб отнюдь пьяные не возвращались!
Однажды вступив во владение «боковушкой», они выходили из нее
только к обеду
да в праздники к обедне.
В мезонине у нас никто не жил, кроме сестриц
да еще детей, которые приходили в свои детские
только для спанья.
— Что ему, псу несытому, делается! ест
да пьет, ест
да пьет!
Только что он мне одними взятками стоит… ах, распостылый! Весь земский суд, по его милости, на свой счет содержу… смерти на него нет! Умер бы — и дело бы с концом!
— Восемьдесят душ — это восемьдесят хребтов-с! — говаривал он, — ежели их умеючи нагайкой пошевелить, так тут
только огребай! А он, видите ли, не может родному детищу уделить! Знаю я, знаю, куда мои кровные денежки уплывают… Улита Савишна у старика постельничает, так вот ей… Ну,
да мое времечко придет. Я из нее все до последней копеечки выколочу!
— Что смотришь! скажись мертвым —
только и всего! — повторила она. — Ублаготворим полицейских, устроим с пустым гробом похороны — вот и будешь потихоньку жить
да поживать у себя в Щучьей-Заводи. А я здесь хозяйничать буду.
Но думать было некогда,
да и исхода другого не предстояло. На другой день, ранним утром, муж и жена отправились в ближайший губернский город, где живо совершили купчую крепость, которая навсегда передала Щучью-Заводь в собственность Анфисы Порфирьевны. А по приезде домой, как
только наступила ночь, переправили Николая Абрамыча на жительство в его бывшую усадьбу.
Не приказывала, не горячилась, а
только «рекомендовала», никого не звала презрительными уменьшительными именами (Агашу, несмотря на то, что она была из Малиновца, так и называла Агашей,
да еще прибавляла: «милая») и совсем забывала, что на свете существует ручная расправа.
В будни и небазарные дни село словно замирало; люди скрывались по домам, —
только изредка проходил кто-нибудь мимо палисадника в контору по делу,
да на противоположном крае площади, в какой-нибудь из редких открытых лавок, можно было видеть сидельцев, играющих в шашки.
—
Да и ониведь (то есть противная сторона) то же самое «по закону» говорят,
только по-ихнему выходит, что закон-то не на нашей стороне.
— И на третий закон можно объясненьице написать или и так устроить, что прошенье с третьим-то законом с надписью возвратят. Был бы царь в голове,
да перо,
да чернила, а прочее само собой придет. Главное дело, торопиться не надо, а вести дело потихоньку, чтобы
только сроки не пропускать. Увидит противник, что дело тянется без конца, а со временем, пожалуй, и самому дороже будет стоить — ну, и спутается. Тогда из него хоть веревки вей. Либо срок пропустит, либо на сделку пойдет.
Я не следил, конечно, за сущностью этих дел,
да и впоследствии узнал об них
только то, что большая часть была ведена бесплодно и стоила матушке немалых расходов. Впрочем, сущность эта и не нужна здесь, потому что я упоминаю о делах
только потому, что они определяли характер дня, который мы проводили в Заболотье. Расскажу этот день по порядку.
— Вот-то глаза вытаращит! — говорила она оживленно, —
да постой! и у меня в голове штучка в том же роде вертится;
только надо ее обдумать. Ужо, может быть, и расскажу.
Только с рабочим людом он обходился несколько проще, ну,
да ведь на то он и рабочий люд, чтобы с ним недолго «разговаривать».
Всем было там хорошо; всякая комната имела свой аппетитный характер и внушала аппетитные мысли, так что не
только домашние с утра до вечера кушали, лакомились и добрели, но и всякий пришлый человек чувствовал себя расположенным хоть чего-нибудь
да отведать.
— Вздор! вздор, голубчик! — шутила она, — мундирчик твой мы уважаем, а все-таки спрячем, а тебе кацавейку дадим! Бегай в ней, веселись… что надуваться-то!
Да вот еще что! не хочешь ли в баньку сходить с дорожки? мы
только что отмылись… Ах, хорошо в баньке! Старуха Акуля живо тебя вымоет, а мы с чаем подождем!
— Матушка прошлой весной померла, а отец еще до нее помер. Матушкину деревню за долги продали, а после отца
только ружье осталось. Ни кола у меня, ни двора. Вот и надумал я: пойду к родным,
да и на людей посмотреть захотелось. И матушка, умирая, говорила: «Ступай, Федос, в Малиновец, к брату Василию Порфирьичу — он тебя не оставит».
—
Да, кобылье молоко квашеное так называется… Я и вас бы научил, как его делать,
да вы, поди, брезговать будете. Скажете: кобылятина! А надо бы вам — видишь, ты испитой какой! И вам есть плохо дают… Куда
только она, маменька твоя, бережет! Добро бы деньги, а то… еду!
Словом сказать, на все подобные вопросы Федос возражал загадочно, что приводило матушку в немалое смущение. Иногда ей представлялось:
да не бунтовщик ли он? Хотя в то время не
только о нигилистах, но и о чиновниках ведомства государственных имуществ (впоследствии их называли помещики «эмиссарами Пугачева») не было слышно.
— Говорила, что опоздаем! — пеняла матушка кучеру, но тут же прибавила: — Ну,
да к вечерне не беда если и не попадем. Поди, и монахи-то на валу гуляют,
только разве кто по усердию… Напьемся на постоялом чайку, почистимся — к шести часам как раз к всенощной поспеем!
— А помнишь, в коронацию? за двадцать копеек сотню отдавали —
только бери… Ну, ступай! завтра возьми сотенку…
да ты поторгуйся! Эхма! любишь ты зря деньги бросать!
Два раза (об этом дальше) матушке удалось убедить его съездить к нам на лето в деревню; но, проживши в Малиновце не больше двух месяцев, он уже начинал скучать и отпрашиваться в Москву, хотя в это время года одиночество его усугублялось тем, что все родные разъезжались по деревням, и его посещал
только отставной генерал Любягин, родственник по жене (единственный генерал в нашей семье),
да чиновник опекунского совета Клюквин, который занимался его немногосложными делами и один из всех окружающих знал в точности, сколько хранится у него капитала в ломбарде.
Матушка при этом предсказании бледнела. Она и сама
только наружно тешила себя надеждой, а внутренне была убеждена, что останется ни при чем и все дедушкино имение перейдет брату Григорью, так как его руку держит и Настька-краля, и Клюквин, и даже генерал Любягин.
Да и сам Гришка постоянно живет в Москве, готовый, как ястреб, во всякое время налететь на стариково сокровище.
— Именно каша,
только без масла! Поперхнулась, поди, б…ка этой кашей! Ах,
да представьте вы себе…
Да я бы не
только карасей, а все: и ягоды, и фрукты, и печеночки, и соченьков с творожком…
— Ничего, — утешал себя Степан, — так, легонько шлепка дала. Не больно. Небось, при Настьке боится…
Только вот чуть носа мне не расквасила, как дверь отворяла. Ну,
да меня, брат, шлепками не удивишь!
—
Да, солнцем его прожаривает. Я в двенадцатом году, во Владимирской губернии, в Юрьевском уезде, жил, так там и в ту пору лесов мало было. Такая жарынь все лето стояла, что
только тем и спасались, что на погребицах с утра до вечера сидели.
— И ништо ему. Лёгко ли дело, сколько времени колобродил!
Только и слов у всех было на языке: Бонапарт
да Бонапарт!
— Мала птичка,
да ноготок востер. У меня до француза в Москве целая усадьба на Полянке была, и дом каменный, и сад, и заведения всякие, ягоды, фрукты, все свое.
Только птичьего молока не было. А воротился из Юрьева, смотрю — одни закопченные стены стоят. Так, ни за нюх табаку спалили. Вот он, пакостник, что наделал!
—
Да, болезни ни для кого не сладки и тоже бывают разные. У меня купец знакомый был, так у него никакой особливой болезни не было, а
только все тосковал. Щемит сердце,
да и вся недолга. И доктора лечили, и попы отчитывали, и к угодникам возили — ничего не помогло.
— И насчет капитала они скрывают.
Только и посейчас все еще копят. Нет-нет
да и свезут в Совет. Скупы они очень сделались. День ото дня скупее. Сказывал намеднись Григорья Павлыча лакей, будто около миллиона денег найдется.
Только дядя Григорий, как маятник, ходит взад и вперед по комнате,
да Клюквин прислонился к косяку двери и все время стоит в наклоненном положении, точно ждет, что его сейчас позовут.
— Такая-то зима, на моих памятях,
только раз и была: как француз на Москве кутил
да мутил.
— Вон у нас Цынский (обер-полициймейстер)
только месяц болен был, так студенты Москву чуть с ума не свели! И на улицах, и в театрах, чуделесят,
да и шабаш! На Тверском бульваре ям нарыли, чтоб липки сажать, а они ночью их опять землей закидали. Вот тебе и республика! Коли который человек с умом — никогда бунтовать не станет. А вот шематоны
да фордыбаки…
В нашем доме в Великий пост не подается на стол скоромного, а отец кушает исключительно грибное и
только в Благовещенье
да в Вербное воскресенье позволяет себе рыбу.
Как уж я сказал выше, матушка очень скоро убедилась, что на балах
да на вечерах любимица ее жениха себе не добудет и что успеха в этом смысле можно достигнуть
только с помощью экстраординарных средств. К ним она и прибегла.
— Что новенького! Нет ничего! Пропали женихи,
да и
только!
— Есть,
да не под кадрель вам. Даже полковник один есть,
только вдовый, шестеро детей,
да и зашибает.
— Ах, мать моя,
да ведь и все помещики на один манер. Это
только Василий Порфирыч твой…
— Именно так-с.
Только, доложу вам, скучненька моя служба. Мука,
да крупа,
да горох-с…