Неточные совпадения
Возражают иные, что и здесь излишеством можно пересолить, потому что начальник еще не заслужил; но начальник никогда так не
думает, а
думает, что он уж
тем заслужил, что начальник.
Тут надобно так устроить, чтоб новый начальник не обиделся излишними похвалами, отбывающему воздаваемыми, а
думал бы только, что «и тебе
то же со временем будет».
И действительно, преданность моя рисковала подвергнуться страшному искушению: «А что, ежели он и меня кайенский перец глотать заставит!» —
думал я, трепеща всеми фибрами души моей (ибо мог ли я поручиться, что физическая моя комплекция выдержит такое испытание?), и я уверен, что если бы вся губерния слышала рассказанный господином вице-губернатором анекдот,
то и она невольно спросила бы себя: «А что, если и меня заставят глотать кайенский перец?»
В приемной я застал правителя канцелярии и полициймейстера; оба стояли понуривши головы и размышляли. Первый
думал о
том, как его сошлют на покой в губернское правление; второй даже и о ссылке не
думал, а просто воочию видел себя съеденным.
Полициймейстер ловил генеральскую руку, которую генерал очень искусно прятал; правитель канцелярии молчал и
думал, что если его сошлют в судное отделение,
то штука будет еще не совсем плохая; я стоял как на иголках, ибо видел, что намерения мои совсем не так поняты.
Нечего и говорить о
том, что мы приняли решение вашего превосходительства к непременному исполнению; этого мало: предоставленные самим себе, мы
думали, что этого человека мало повесить за его злодеяния, но, узнавши о ваших начальнических словах, мы вдруг постигли всю шаткость человеческих умозаключений и внутренне почувствовали себя просветленными…
— Это еще при мне началось, — сказал он, — в
то время я осмелился подать следующий совет: если позволительно так
думать, сказал я,
то предоставьте все усмотрению главных начальников!
В этот же вечер добрый старик прочитал нам несколько отрывков из вновь написанного им сочинения под названием «Увет молодому администратору», в коих меня особенно поразили следующие истинно вещие слова: «Юный! ежели ты
думаешь, что наука сия легка, — разуверься в
том! Самонадеянный! ежели ты мечтаешь все совершить с помощью одной необдуманности — оставь сии мечты и склони свое неопытное ухо увету старости и опытности! Перо сие, быть может, в последний раз…»
Одним словом, в ней как будто сам собой еще совершался
тот процесс вчерашней жизни, когда счастье полным ключом било в ее жилах, когда не было ни одного дыхания, которое не интересовалось бы ею, не удивлялось бы ей, когда вокруг нее толпились необозримые стада робких поклонников, когда она, чтоб сдерживать их почтительные представления и заявления, была вынуждаема с томным самоотвержением говорить: «Нет, вы об этом не
думайте! это все не мое! это все и навек принадлежит моему милому помпадуру!..»
— И чем чаще-с,
тем лучше-с! — присовокуплял действительный статский советник Балбесов, поглядывая на помпадуршу маслеными глазами, — горе ваше, Надежда Петровна, большое-с; но, смею
думать, не без надежды на уврачевание-с.
От остальных знакомых она почти отказалась, а действительному статскому советнику Балбесову даже напрямки сказала, чтобы он и не
думал, и что хотя помпадур уехал, но она по-прежнему принадлежит одному ему или, лучше сказать, благодарному воспоминанию об нем. Это до такой степени ожесточило Балбесова, что он прозвал Надежду Петровну «ходячею панихидой по помпадуре»; но и за всем
тем успеха не имел.
— Вы меня извините, милая Надежда Петровна, — говорил «он» через минуту своим вкрадчивым голосом, — я до такой степени уважал вашу горесть, что не смел даже
подумать потревожить вас раньше своим посещением. Но прошу вас верить, что мое нетерпение…
те лестные отзывы… если б я мог слушаться только голоса моего сердца…
— Так… это так! — почти закричал он, как будто воровство груши терзало его сердце. И вслед за
тем как-то так глупо заржал, что старая помпадурша не могла не
подумать: «Господи! да какой же он, однако, глупушка!»
Так, например, когда я вижу стол,
то никак не могу сказать, чтобы тут скрывался какой-нибудь парадокс; когда же вижу перед собой нечто невесомое, как, например: геройство, расторопность, самоотверженность, либеральные стремления и проч.,
то в сердце мое всегда заползает червь сомнения и формулируется в виде вопроса: «Ведь это кому как!» Для чего это так устроено — я хорошенько объяснить не могу, но
думаю, что для
того, чтобы порядочные люди всегда имели такие sujets de conversation, [
Темы для беседы (фр.).] по поводу которых одни могли бы ораторствовать утвердительно, а другие — ораторствовать отрицательно, а в результате… du choc des opinions jaillit la vérité!
Поэтому, если и чувствовалась надобность в каком-либо исключительном праве,
то отнюдь не в виде пропинационного, а в таком, которое имело бы основание преимущественно нравственное и философическое («вот кабы в зубы беспрекословно трескать можно было!» — секретно
думал Фуксёнок, но мысли своей, однако, не высказал).
«Крепкоголовых» не видать никого; они изредка выглядывают из внутренних комнат в залу, постоят с минуту около дверей, зевнут,
подумают: «а ведь это всё наши!» — и исчезнут в
ту зияющую пропасть, которая зовется собственно клубом.
Я охотно изобразил бы, в заключение, как Козелков окончательно уверился в
том, что он Меттерних, как он собирался в Петербург, как он поехал туда и об чем дорогой
думал и как наконец приехал; я охотно остановился бы даже на
том, что он говорил о своих подвигах в вагоне на железной дороге (до такой степени все в жизни этого «героя нашего времени» кажется мне замечательным), но предпочитаю воздержаться.
— Примеч. авт.] возвращающиеся к стадам своим; другие же, которые поопытнее и преимущественно из помещиков, тотчас догадались, в чем дело, и, взирая
то на Митеньку,
то на Петеньку,
думали: «А что, ведь это, кажется, наш?»
Присутствующие
думали, что Козелков вновь вступает в состояние единословия, однако ошиблись. Действительно, он несколько минут простоял словно отуманенный, но так как закваска была положена,
то не успели слушатели оглянуться, как уже толчея была в исправности и по-прежнему толкла безостановочно.
«Вот, —
думал он, — человек, который отчасти уже понял мою мысль — и вдруг он оставляет меня, и когда оставляет? — в самую решительную минуту! В
ту минуту, когда у меня все созрело, когда план кампании был уже начертан, и только оставалось, так сказать, со всех сторон ринуться, чтоб овладеть!»
— Если пора и время неизбежны, — размышлял он, —
то, стало быть, нечего об них и
думать.
В таких безрезультатных решениях проходит все утро. Наконец присутственные часы истекают: бумаги и журналы подписаны и сданы; дело Прохорова разрешается само собою,
то есть измором. Но даже в этот вожделенный момент, когда вся природа свидетельствует о наступлении адмиральского часа, чело его не разглаживается. В бывалое время он зашел бы перед обедом на пожарный двор; осмотрел бы рукава, ящики, насосы; при своих глазах велел бы всё зачинить и заклепать. Теперь он
думает: «Пускай все это сделает закон».
Но помпадур ничего не замечал. Он был от природы не сентиментален, и потому вопрос, счатливы ли подведомственные ему обыватели, интересовал его мало. Быть может, он даже
думал, что они не смеют не быть счастливыми. Поэтому проявления народной жизни, проходившие перед его глазами, казались не более как фантасмагорией, ключ к объяснению которой, быть может, когда-то существовал, но уже в давнее время одним из наезжих помпадуров был закинут в колодезь, и с
тех пор никто оттуда достать его не может.
— Господа! — сказал он. — Я знаю, что я ничего не совершил! Но именно потому-то я и позволяю себе на прощанье пожелать вам одного. Я от души желаю вам… я желаю… чтоб и другой… чтобы и
тот, кто заменит вам меня (крики: «никто не заменит! никто!»)… чтоб и он тоже… ничего, подобно мне, не совершил! Смею
думать… да, я именно так позволяю себе
думать… что это самое лучшее… что это самое приятное пожелание, какое я могу сделать вам в эту торжественную минуту.
Феденька рвался вперед, нимало не
думая о
том, какие последствия будет иметь его рвение.
А между
тем из архивных дел достоверно усматривается, что некогда наш край процветал. Он изобиловал туками (как это явствует из самого названия «Навозный»), туки же, в свою очередь, способствовали произрастанию разнородных злаков. А от сего процветало сельское хозяйство. Помещики наперерыв стремились приобретать здесь имения, не пугаясь отдаленностью края, но
думая открыть и действительно открывая золотое дно. Теперь — нет ни туков, ни злаков, ни золотого дна. Какая же причина такого прискорбного оскудения?
И вот, в
ту самую минуту, когда Феденька уже
думал погибнуть, он прочел в газетах слово «борьба».
— Ну, не хочешь, как хочешь. А
то закусил бы ин! Это все у тебя от думы. Брось! пущай другие
думают! Эку сухоту себе нашел: завидно, что другие делами занимаются — зачем не к нему все дела приписаны! Ну, да уж прощай, прощай! Вижу, что сердишься! Увидишься с сатаной — плюнь ему от меня в глаза! Только вряд ли увидишь ты его. Потому, живем мы здесь в благочестии и во всяком благом поспешении, властям предержащим повинуемся, старших почитаем — неповадно ему у нас!
И не
те одни речи, которые человек говорит, но и
те, которые он не выговаривает, но
думает.
Я согласен, что в действительности Феденька многого не делал и не говорил из
того, что я заставил его делать и говорить, но я утверждаю, что он несомненно все это
думал и, следовательно, сделал бы или сказал бы, если б умел или смел. Этого для меня вполне достаточно, чтоб признать за моим рассказом полную реальность, совершенно чуждую всякой фантастичности.
В таком безнадежном положении можно волноваться вопросами только сгоряча, но раз убедившись, что никакие волнения ни к чему не ведут, остается только утихнуть, сложить руки и
думать о
том, как бы так примоститься, чтобы дерганье как можно меньше нарушало покой.
Я не знаю, что собственно делал Сережа, сидя в деревне, но
думаю, что он, по обыкновению своему, клеил, вырезывал и строгал, потому что крестьянская реформа не только не застигла его врасплох, как других, но, напротив
того, он встретил ее во всеоружии и сразу сумел поставить свое хозяйство на новую ногу.
Один сеет картофель, а о путях сообщения не
думает, другой обсаживает дороги березками, а не
думает о
том, что дороги только тогда полезны, когда есть что возить по ним.
Как ты его ни донимай, он все-таки будет
думать, что это не «внутренняя политика», а просто божеское попущение, вроде мора, голода, наводнения, с
тою лишь разницею, что на этот раз воплощением этого попущения является помпадур.
Любой помпадур ни о чем ином не
думает, кроме
того, как бы руку на что-нибудь наложить или какой-нибудь монумент на воздух взорвать.
Летит, братец, он туда, в «свое место», словно буря, «
тьма от чела, с посвиста пыль», летит и все одну думу
думает: раззорю! на закон наступлю!
— И даже хреноводство, горчицеводство… пусть так. Допускаю даже, что все пойдет у него отлично. Но представь себе теперь следующее: сосед Быстрицына, Петенька Толстолобов, тоже пожелает быть реформатором а-ля Пьер ле Гран. Видит он, что штука эта идет на рынке бойко, и
думает: сем-ка, я удеру штуку! прекращу празднование воскресных дней, а вместо
того заведу клоповодство!
Он некоторое время стоял и, видимо, хотел что-то сказать; быть может, он даже
думал сейчас же предложить ей разделить с ним бремя власти. Но вместо
того только разевал рот и тянулся корпусом вперед. Она тоже молчала и, повернув в сторону рдеющее лицо, потихоньку смеялась. Вдруг он взглянул вперед и увидел, что из-за угла соседнего дома высовывается голова частного пристава и с любопытством следит за его движениями. Как ужаленный, он круто повернул налево кругом и быстрыми шагами стал удаляться назад.
Когда он встречался с человеком, имеющим угрюмый вид, он не наскакивал на него с восклицанием: «Что волком-то смотришь!» — но
думал про себя: «Вот человек, у которого, должно быть, на сердце горе лежит!» Когда слышал, что обыватель предается звонкому и раскатистому смеху,
то также не обращался к нему с вопросом: «Чего, каналья, пасть-то разинул?» — но
думал: «Вот милый человек, с которым и я охотно бы посмеялся, если бы не был помпадуром!» Результатом такого образа действий было
то, что обыватели начали смеяться и плакать по своему усмотрению, отнюдь не опасаясь, чтобы в
том или другом случае было усмотрено что-либо похожее на непризнание властей.
Я, конечно, далек от
того, чтобы, вместе с мосьё Шенапаном, утверждать, будто в наших кадетских корпусах преподается только одна наука «Zwon popéta razdawaiss», но все-таки позволяю себе
думать, что на воспитание помпадуров не обращено должного внимания.
Дни проходили за днями; мою комнату продолжали не топить, а он все
думал. Я достиг в это время до последней степени прострации; я никому не жаловался, но глаза мои сами собой плакали. Будь в моем положении последняя собака — и
та способна была бы возбудить сожаление… Но он молчал!!